Гамлет, который живёт на крыше

от 17 Февраля 2017 | Владислав ШПАКОВ | Астана
Гамлет, который живёт на крыше
ЭК

Скандинавская литература замечательна прежде всего тем, что аккумулировала в себе все основные архетипы германской эпической традиции. Немцы и англосаксы урвали себе какие-то образы и характеры, и даже с наивной искренностью считают их своими, автохтонными, - но в действительности всё это есть у скандинавов, все эти образы и характеры разложены у них по сундучкам национального бессознательного, всё это никогда никуда не девается и периодически употребляемо в рамках культурного кода.

Не случайно датский принц Гамлет был взят Шекспиром из сугубо скандинавского источника, помещён в скандинавские же реалии того времени – но в итоге самым паразитическим образом приобщён к английскому литературному наследию. И эксплуатируется сейчас именно как английский продукт. Хотя это – даже не кража, а самообман.

В современной (относительно) скандинавской литературе образ Гамлета раскрыт гораздо внятнее и естественнее, чем у Шекспира. Потому что для скандинавской драмы это – своё, исконное. То, что проступает сквозь наслоения жанров и коньюктуры, не утрачивая своего изначального эпического заряда. Именно благодаря этому фундаментальный образ датского принца, со всей его конфликностью и многоплановостью, впитывается нами с детства…

Ни один из нынешних постановщиков главной шекспировской драмы не обращает внимания на совершенно чёткую, физиологическую даже, характеристику, данную главному герою его матерью, Гертрудой: «Он толст, и у него отдышка» (акт пятый, сцена вторая). При этом он молод и энергичен. Определённо умён и красив. В полном расцвете сил.

Это именно те качества, которые решительно выделяют Карлсона из прочих персонажей скандинавской прозы.

Весь карлсоновский цикл Астрид Линдгрен пронизан (если не сказать – опутан) отсылками к древнейшему архетипу рефлексирующего королевича, отрицающего своё место в системе вселенской неизбежности.

Странное дело: в «Гамлете» Шекспира войско норвежского принца Фортинбраса идёт войной на Польшу. Немыслимо предположить, что автор никогда в жизни не видел глобуса, тем более, что так назывался театр, для которого он писал. Где та Норвегия, и где та Польша? И потом – какой-такой «норвежский принц», если Норвегия состояла в унии с Данией, причём состояла в сложноподчинённом положении?

Фокус в том, что в шекспировскую эпоху одна из скандинавских стран действительно воевала с Польшей. Но это была, конечно же, не Норвегия, являвшаяся тогда не более чем очень длинным и каменистым хутором Дании. С Польшей воевала Швеция. Точнее, король польский и великий князь литовский Сигизмунд III Ваза, сын шведского короля Юхана III Вазы, оспаривал право на шведский престол своего дяди Карла IX Сёдерманландского, тоже Вазы. Норвегия в этом конфликте никоим образом не участвовала. В соответствии со Штеттинским миром 1570 года Дания вроде бы тоже отказывалась от претензий на шведский престол, но, тем не менее, у Шекспира мы видим именно вассала Дании, направляющегося вправлять ума Сигизмунду. То есть, это конфликт, в который, согласно историческим реалиям, вовлечён Гамлет.

А теперь вспомним, как называется район Стокгольма, в котором (на крыше одного из домов) живёт Карлсон. Он называется – Вазастан. «Город Вазы», если дословно. То есть, Карлсон/Гамлет обрёл то самое наследство, из-за которого шла война с Польшей. Он – воцарился, он – продолжатель династии. И это отправная точка, кстати сказать, с которой Линдгрен начинает своё повествование, предельно ясно локализуя Карлсона в Вазастане.

Ещё более конкретные указания на природу Карлсона даёт он сам: «Мой отец гном, а мать – мумия». С матерью всё понятно. Мы прекрасно помним, что в «Деяниях данов» Саксона Грамматика симулирующий безумие Амлед вершит месть за убитого отца, стянув шатёр с пирующими (среди которых и мать) в своеобразный узел. Спеленав. Отсюда и «моя мать – мумия».

Иначе дело обстоит с гномом-отцом. «Гном» он только в привычном всем переводе Лунгиной. В оригинале же используется ‘ett spöke’ – «призрак», «привидение», а если шире, то – «потустороннее существо». (Собственно, и «мир сказок» в котором «тожы лубы булочкы» - это сознательное искажение переводчиком текста, адаптация оного под восприятие советского школьника; но это отдельная тема).

После такого каминг-аута очевидными становятся параллели между Малышом и Горацио, фрекен Бок и Клавдием, крайне назойливыми и неприятными для главного героя «старыми знакомыми» Филле и Рулле и Розенкранцем с Гильденстерном, и так далее. Странноватой в этом обществе могла бы показаться малышка Гюльфия, если бы мы не имели в виду такое имя, как Офелия. С ней, напомним, Гамлет/Карлсон тоже откровенно забавляется, не особенно заботясь о последствиях…

Суммируя, можно сказать, что Карлсон – это Гамлет, который не увяз в трясине мести, а как бы воспарил над ситуацией, как бы наблюдает её с высоты крылечка своего домика на крыше. Он никого не убивает. Его методы – курощение, озверение и дуракаваляние.

Будем же как Карлсон.

P.S. Я забыл провести параллели между персиковой косточкой и Йориком, но вы наверняка и так уже всё сами поняли.

Версия для печати Просмотров: 799
  • Вставить в блог
  • Поделиться
  • 0 Рекомендовать