просмотров 682

Андрей Звягинцев о своей впечатлительности, знаковой картине и настоящих актерах

Опубликовано: 26 Декабря 2019 Автор: Ольга ХРАБРЫХ | Москва
Андрей Звягинцев о своей впечатлительности, знаковой картине и настоящих актерах
Андрей Звягинцев / © ТАСС

По версии американского журнала Hollywood Reporter, фильм Андрея Звягинцева «Левиафан» вошел в список лучших картин десятилетия. «Мастерство, сила и смелость этого мощного артхауса захватывают дух», – написал о ленте критик Тодд Маккарти. Компанию Звягинцеву в десятке лучших режиссеров составили такие мэтры, как Квентин Тарантино с фильмом «Однажды в Голливуде» и Джим Джармуш с картиной «Выживут только любовники».

Сам Звягинцев говорит, что не считает себя выдающимся режиссером, а на некоторых коллег по цеху, преимущественно уже ушедших из жизни, до сих пор смотрит как на небожителей. Об этом мастер рассказал на встрече со зрителями, посвященной презентации его книги «Сценарии». Это сборник из пяти сценариев полнометражных фильмов режиссера, уже вышедших на большие экраны, с пометками Звягинцева на полях.

– Сценарий моего первого фильма «Возвращение» лежал у меня дома, – вспоминает он. – Однажды мне позвонил Дима Лесневский (продюсер фильма. – Авт.) с вопросом: «Ну, ты прочел?». Это было в первые дни января. В предисловии к этой книге я говорю, что еще полгода ходил и искал другие идеи, но эта история жила у меня внутри. И я делал заметки на полях, которые вы здесь найдете. В Советском Союзе вообще существовала традиция публиковать сценарии. Даже выпускался специальный журнал, который недавно почил в бозе. Так, сценарий «Андрея Рублева» был опубликован еще до того, как Андрей Тарковский вышел на съемочную площадку. Этот сценарий прочел в журнале Анатолий Солоницын, своим ходом приехал из Свердловска в Москву, нашел режиссера и сказал: «Я и есть тот, кто вам нужен». Так он и исполнил главную роль в этой картине.

– Ваши фильмы производят большое впечатление на многих людей. А какая картина стала знаковой для вас?

– Мне было 17 лет, когда я впервые увидел фильм «Осенняя соната» Ингмара Бергмана. Я тогда поступил в театральное училище Новосибирска. Помню, как зашел в абсолютно пустой зал, а вышел оттуда совершенно раздавленный фильмом. У меня футболка была абсолютно мокрая. На тот момент это стало одним из самых сильных потрясений в моей жизни. Также большое впечатление на меня произвел другой фильм Бергмана «Земляничная поляна». Конечно, это имя, как и имя актрисы Лив Ульман, я запомнил навсегда. Миша Кричман (оператор на фильмах Звягинцева. – Авт.) успел поработать с ней. Она видела «Возвращение» и сказала о нем теплые слова. Также в моем пантеоне кинобогов находятся Тарковский, Брессон, Куросава и Микеланджело Антониони, который переменил во мне взгляд на кинематограф как таковой. После его фильма «Приключение» я понял, как устроено кино и ради чего оно было придумано. Это такое запечатленное время и созерцательность.

– В первом варианте сценария «Левиафана» события разворачивались по-другому и было больше ненормативной лексики…

– Это был первый драфт, то есть черновик. Он практически соответствовал истории Марвина Джона Химейера, который садился на трактор и сносил административные здания. (После затяжного конфликта с цементным заводом Mountain Park Concrete и местными властями по поводу территории, на которой находилась мастерская американца Марвина Химейера, он разрушил на бульдозере 13 административных зданий, принадлежавших заводу. После этого совершил суицид. – Авт.) Наш главный герой Николай и ангар в фильме – и есть некий атавизм первого текста. В первом драфте Николай тоже сносил здание администрации на тракторе. Но текст менялся, ненормативная лексика оставалась. В первом варианте от обилия нецензурных слов яблоку было негде упасть, а потом пришла идея, что все должно закончиться ровно так, как заканчивается в нашем фильме. И такое решение побуждает к рефлексии, а не утешает тебя трагическим, но все же хеппи-эндом.

– А современную литературу не хотели бы экранизировать?

– После съемок фильма «Нелюбовь» мне предложили обратить внимание на роман «Текст» Дмитрия Глуховского. Но в итоге картину сняли другие люди. Возможно, я не такой прилежный читатель современной литературы, у меня не возникло ни одной идеи экранизации. У нас с Олегом Негиным (сценарист фильмов Звягинцева. – Авт.) свой микромир и определенное число замыслов, которые до сих пор не реализованы. Сейчас в нашей копилке находится три многотомных проекта – тяжеловесных, часа на два, и два скромных.

Данияр Алшинов: в каждом из нас есть своя тьма
читайте далее

– Не хотели бы на время вернуться к созданию короткометражек? Ведь у вас был замечательный короткометражный фильм «Апокриф».

– У нас как раз есть идея написать книгу об «Апокрифе». Несмотря на то что фильм семиминутный, книжка вытянет на сотню страниц. В нее войдут все переписки с продюсерами. Битва с продюсером за несколько минут экранного времени – это очень поучительная история для тех, кто собирается снимать кино. Я отдал права на final cut (финальный монтаж. – Авт.), и продюсер мог сделать с фильмом все что угодно, хоть изрезать его до трехминутки. Но фильм длится семь минут.

– Вы работали со многими талантливыми артистами. Что для вас значит понятие «хороший актер»?

– Начнем с того, что я сам актер и учился на эту профессию с 16 лет – четыре года в Новосибирске в театральном училище, еще столько же в Москве в ГИТИСе. Когда служил в армии, то выступал на сцене как конферансье, так что представление о том, что такое хороший актер у меня сформировалось давно. Собственно, поэтому я и не являюсь им теперь. Актер для меня – это тот человек, у которого есть сюжет в душе, и это сразу читается. Я помню эти ощущения от ребят, которые пришли на пробы фильма «Возвращение». У меня складывалось впечатление, что это я нахожусь на кастинге у Ивана Добронравова (исполнитель главной детской роли в фильме «Возвращение». – Авт.), в чьем взгляде будто читалось: «Ну, что ты мне сейчас расскажешь и предложишь?». Это какая-то содержательная часть человеческого вещества, экзистенция, сущность, что-то такое, что тебя манит, является загадкой, тайной, силой. Это та сила, которая, овладев чужим текстом, сделает его своим. Это очень отзывчивый и сочувствующий аппарат. Если актер в состоянии впустить в себя вымысел и сделать его своим и при этом оставаться правдивым и достоверным, то ему хочется сказать: «Верю».

3.jpg

– Как вы относитесь к цензуре?

– В Конституции-то ее нет, но любой документ можно обойти. Если почитать Конституцию, то вообще получается какой-то фантастический текст иной реальности – более лихой, чем государство Платонова. Абсолютно утопический документ. Я вижу, как к ней на сегодняшний день относится власть. Цензура, без сомнения, существует, просто она принимает разные формы. Например, проекту можно отказать по причине финансовой нецелесообразности. В этом случае я пользуюсь заветами Пушкина. У него много текстов в связи с этим, например «Взыскательный художник, сам суди свой труд». Если ты цензурируешь себя тем, что публика тебя не поймет, то мы можем остаться в странных берегах моральных норм. У художника есть какой-то камертон, который ему подсказывает, что ему оставить при себе, в ящике стола. Я исхожу из этого. В любом случае это не может быть назидательным настоянием, требованием или номенклатурным распоряжением чиновника. Потому что чиновник – это другой организм. В нем ограничения – это и есть эталонная мера, а у художника эталонная мера – абсолютная свобода. Иначе ты ничего не сообщишь.

– Какой из персонажей ваших фильмов больше всего похож на вас?

– Персонажа, абсолютно списанного с меня, нет. Я же не автобиографии сочиняю. В этом смысле мы с Олегом (сценаристом Олегом Негиным. – Авт.) смотрим в другую сторону. За собой отчасти, но, конечно, никакого портретного сходства нет.

– В начале встречи вы рассказывали о том сильном впечатлении, которое произвел на вас фильм «Осенняя соната». Можно ли вас назвать сентиментальным человеком?

– Я впечатлительный человек. Не знаю, называется ли это сентиментальностью. Если кино и литература потрясают тебя до глубины души, то, конечно, ты можешь растрогаться. Я помню одну страницу текста, залитую слезами. Я плаксивый мальчик 55 лет. Просто сентиментальный – это что-то другое. Когда ты видишь беду на экране, то просто не можешь оставаться равнодушным. Или когда художник вдруг открывает тебе какую-то невероятную правду о человеке, ты просто задыхаешься от восторга, от того, что ты удивительным образом это прочувствовал, предчувствовал, знал, и вот тебе открылось что-то. Это называется «как будто кто-то написал за меня».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале