• USD 375
  • EUR 425.5

Герберт Уэллс, Куприн, Бунин и другие виртуозные сквернословы. Почему великие писатели ругались так, как простому народу и не снилось?

Опубликовано: 01 Февраля 2019 г. Автор: Сергей САС | г. Алматы
Герберт Уэллс, Куприн, Бунин и другие виртуозные сквернословы. Почему великие писатели ругались так, как простому народу и не снилось?
pixabay.com
просмотров 1160

К 1898 году Герберт Уэллс, автор знаменитых фантастических романов, публичной защитой повсеместно процветающего сквернословия привел читателей в ступор. В рассказе «Свод проклятий» он показал, что брань, как эмоциональный накал в обществе, нужно снимать механическим образом – для предотвращения взрыва накопившегося пара в машинном котле следует дать свисток. И скрыться в тумане. Некий профессор Гнилсток, энтузиаст-ассенизатор, «объездил полсвета в поисках цветов красноречия», чтобы обогатить кладовую устной премудрости фольклором – хитросплетением непотребных слов, увязанных в фантастические конструкции. Для исполнения задачи профессор нанял индийца, за несколько часов обложившего работодателя многослойной матерной кладкой. Бенгальца следовало только раззадорить, чтобы он разверз уста, и успевать стенографировать. Мораль сей басни такова: человек, который от души поносит другого, с меньшей вероятностью воткнет нож собеседнику промеж лопаток.

Иван Бунин.jpg

В поисках сокровищницы народного творчества Уэллс был не одинок. Русский писатель Иван Бунин, к которому мы еще вернемся, тоже напрягал силы для создания специфического словаря. По воспоминаниям Корнея Чуковского, он «вывез из деревни мальчишку, который помогал ему просеивать сквозь сито деревенскую речь и непристойные песни». К этому времени, в 1909 году, Бунин расцвел – его наградили Пушкинской премией, избрали почетным академиком по разряду изящной словесности, – и благодарный именинник задумал поднести храму наук особливую книжицу, насыщенную ядреными перлами.

Алан Рамзей.jpg

Подобных активистов в мире было предостаточно. Шотландский поэт Алан Рамзей в предисловии к четырехтомному «Альманаху для гостиной» указал, что «изъял ненормативную лексику, дабы не оскорблять стыдливый слух прекрасных исполнительниц, ибо основная цель моих изысканий – завоевать их благосклонность». Список жаргонизмов, составленный философом Дэвидом Юмом для их исключения из шотландской речи, имел целью создание более благонравного прозаического стиля наподобие французского.

Генри Говард Сарри.jpg

Вот бы они удивились, узнав, что «санитарную профилактику» просторечия раньше проводил поэт Генри Говард Сарри. В трактате «Искусство английской поэзии» было указано: «Граф Сарри освободил нашу грубую манеру писать стихи от распутства, бывшего в ней доселе, и посему справедливо может считаться одним из первых реформаторов отечественной метрики и стиля». Его поэтическими новинками пользовались Марло и Байрон. Отступив от канонов итальянского письма, он ввел сонет, которому несколько столетий поэты отдавали предпочтение. Однако в 1547 году граф сложил голову на плахе, а его филологические заслуги засчитали Шекспиру!

лингвист Пьер Буаст.jpg

По другую сторону Ла-Манша лингвист Пьер Буаст выжигал перченые обороты из французского толкового словаря. И получил благодарность от жены итальянского композитора Джоаккино Россини. Олимпия Пелиссье, дама весьма сомнительного воспитания, удивила Буаста своим наблюдением, мол, его труд растерял языковые «булыжники преткновения»: «Да как же, мадам, вы узнали, что этих слов там нет? Стало быть, искали их?».

Да, она знала патуа – грязный говор парижских бродяг. Задорный, выразительный, с конкретным посылом. А что тут необычного? Еще во времена Рафаэля, полагали гуманисты, народный поэт обязан рассуждать на языке vulgare.

Слетел с языка

Жан Риктюс.jpeg

Жан Риктюс, кавалер ордена Почетного легиона, исполнял в кабаках песни на разговорном французском, используя наречие парижских voyous – оборванцев и бродяг. Тонкий знаток витиеватого арго академик Анри де Ренье говорил: «Он нашел единственный изящный слог. Это язык поэта и ругателя, рафинированный и грязный».

Как видно, чернословие и поношение высокой французской речи не помешало Риктюсу добиться государственного признания. Как и всемирной славы – английскому писателю Редьярду Киплингу, обязанному своей известностью прежде всего поэтическим сборникам «Песни казармы», «Семь морей», «Пять наций», настоянных на отваре крепких выражений с вкрученными шипами нецензурщины, создававшими впечатление, будто автор выступает от лица пролетариата. В 1907 году Киплинг получил Нобелевскую премию по литературе «за идейную силу и мастерство».

Франсиса Карко.jpg

В романе Франсиса Карко «Артель» поэты говорили на заумном языке романтиков с большой дороги – на воровской фене. Современники рассказывали, что брезгливые аристократы надевали перчатки, перед тем как прочесть его книги об отбросах Парижа. Без апашей и клошаров не было бы «Парижских тайн» Эжена Сю и «Лондонских тайн» Поля Феваля, «Петербургских трущоб» Всеволода Крестовского и «Трущобных людей» Владимира Гиляровского.

Владимир Гиляровский.jpeg

Король репортажа дядя Гиляй (Владимир Гиляровский) одним из первых открыл московское дно – притоны Грачевки и Хитров рынок. Сюда он привел Станиславского и актеров, занятых в горьковской пьесе «На дне», когда те пожелали ознакомиться с натурой. Посидеть, поговорить, притереться. В ночлежке один из маргинальных авторитетов сказал режиссеру: «И вы, и мы служим искусству: вы – как боги, мы – как подземные силы».

Чарльз Диккенс.jpg

Английский писатель Чарльз Диккенс понимал кокни – один из самых известных типов лондонского просторечия. Носители кокни – обитатели помоек – пользовались особым сленгом и необычным произношением, ставшими чем-то вроде секретного языка, позволявшего посвященным понимать друг друга в любой среде. Столичное злачное дно Диккенс описывал с неприкрытым отвращением: «Проходы и проезды были узки и загажены, лавчонки и лачуги видом своим кричали о крайней нищете, шатались полуголые обитатели, неряшливые, пьяные и безобразные». И так далее. Кругом отверженные, бесправные, парии. Смрад, грязь, вонь. Рвань, дрянь!

Ругань стояла такая, хоть святых выноси!

В XVII веке в Европе по рынкам и улицам ходили переодетые чиновники, хватали маститых ругателей, пристегивали к позорному столбу, увещевали розгами и ставили клеймо на лбу. Может быть, поэтому подобные строгости долго удерживали беллетристов от блудословия. Первым сорвался в 1862 году Виктор Гюго, когда ввинтил в роман «Отверженные» словцо merde – «дерьмо». Кстати, 30 лет спустя Альфред Жарри буквально унавозил похожим словом – Merdre! – свою пьесу «Король Убю».

генерал Камбронн.jpg

Вроде бы так ответил англичанам, предложившим сдаться, французский генерал Камбронн, командовавший дивизией старой наполеоновской гвардией в сражении под Ватерлоо. Мол, «гвардия умирает, но не сдается», а далее – непечатное слово.

И вот тут поднялась газетная буря. Нет, не за чистоту речи. Всплыли детали. И оказалось, тяжело раненый Камбронн все-таки попал в плен, от приписанного ему легендарного изречения отрекся, но оно украсило его памятник! В романе автор знаменитую фразу заменил укороченным призывом: «Сдавайтесь, храбрецы!». На что генерал кратко выразился.

После выхода романа в свет редактор Кювилье Флери занялся поиском участников сражения. Откликнулся солдат из дивизии Камбронна Антуан Дело. В присутствии маршала Мак-Магона он сообщил, что генерал бросил пресловутую фразу дважды. Что касается матерка, Гюго уточнил: «Из уважения к читателю это слово, быть может, самое прекрасное, которое когда-либо произнесено французом, не следует повторять». Но непременно стоит учесть героическую ситуацию, при которой оно слетело с языка.

Девочки, погуляйте пока

Кабацкое сквернословие, срамной лексикон таверн, социальный диалект кровавых вертепов составляли наиболее выразительную часть пестрой смеси, из которой стряпали изысканно-хулиганские вирши Барков и Пушкин, Вийон и Мюрже, Маяковский и Есенин. Не чурались скабрезных тем аргонавты-классики Лермонтов, Лев Толстой, Куприн.

Николай Некрасов.jpg

Распускал язык поэт Николай Некрасов. Юрист Анатолий Кони вспоминал: «За обедом, где из женщин присутствовала только его жена, Николай Алексеевич, рассказывая о каком-либо охотничьем приключении или эпизоде из деревенской жизни, просил Зинаиду Николаевну выйти на несколько минут». А уж она-то, баба без образования, происхождения самого простого, за словом в карман не лезла.

Куприн.jpg

Некрасов откалывал номер, и все закатывали глаза. Ругался всласть и Александр Куприн. Иван Бунин рассказывал о коллеге: «Матерился он виртуозно. Как-то пришел к нам в гости с Елизаветой Морицевной. Конечно, выпили, закусили. За третьей рюмкой спрашивает: «Дамы-то у тебя приучены?». К ругательствам, намекает. Отвечаю: «Приучены. Валяй!». Ну и навалял выше сугроба! Талант! Самородок! Я даже позавидовал».

Однако Иван Алексеевич не уступал Александру Ивановичу в плетении живописных вензелей. Как шампанское, пенился, пускал пузыри и брызги. То замысловато камуфлировал ветвистые матовые упражнения дымкой и вуалью, то, размыкая уста в афористическом порыве, шерстил вдоль и поперек. Мог припечатать не только устно, но и письменно. Например, испещрить томик стихов Блока «О Прекрасной Даме» подзаборными комментариями.

Зинаида Шаховская.jpg

Об искусном умении академика «вязать морские узлы» писала журналист Зинаида Шаховская, в замкнутом пространстве парижского такси пережившая свист бунинской «шрапнели»: «Говорил с обычной остротой обо всем, что происходило в литературном Париже. Изъяснялся жестко. А когда мы выходили, то, обернувшись к нам с веселым лицом, шофер сказал: «Приятно было покатать гордость нашей эмиграции. Я прямо заслушался – ох, и хорошо же вы знаете русский язык!» – и отказался взять на чай».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале