Как бесцельное брожение по улицам будило воображение гениев

Опубликовано: 27 Ноября 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Как бесцельное брожение по улицам будило воображение гениев
Променад
просмотров 1841

Парижские бульвары воспел в газете «Фигаро» известный щелкопер и щеголь Гюстав Клоден. Полуночная жизнь нового Вавилона – это тысячи фаэтонов, нескончаемая людская лавина, сверкающие фонари, блеск вывесок на фасадах гастрономов, нескончаемый говор и взвинченная атмосфера! В преддверии Великой французской революции на авеню появились инкруаябли – женоподобные особи мужского пола в высоких париках, источавшие мускусный аромат духов. Элегантные нарциссы с изысканным стилем косили под грассирующих мсье, и картавым модникам навесили ярлык жеманных и жидких франтов. Однако в стычках с якобинцами они явили петушиный норов, чем заслужили уважение оппонентов с прямолинейными манерами поведения. Инкруаябли выжили и после репрессий. В 1840 году журналист Феликс Дерьеж написал о них в брошюре «Физиология льва», будто «гуляют по бульвару, словно владеют им, выдувают в лица дамам клубы дыма гаванских сигар. К их туфлям привинчены шпоры, которые они снимают только перед сном или верховой поездкой». Это были те самые хлыщи, испытывающие невыразимые трудности при произношении слова «R-r-republique».

Все на терренкур!

Бестолковое шатание под липами и каштанами повсеместно вошло в моду. Соблюдая очередность, городское пространство освоили богема, буржуазия, бомонд. Здесь фланировали генералы, светские львы и политики. В вылазках на асфальте решались мировые проблемы, рушились репутации, свершались взлеты и падения! Одним словом, театр. Для светской жизни вечерний моцион на плацу был так же необходим, как контрамарка в Гранд-опера, любовница из актерок и четкое понимание диспозиции войск на театре военных действий.

Господа, как боевые корабли на параллельных курсах, демонстрировали полное вооружение, шли впритирку. Виляли, сталкивались, изворачивались.

В 1833 году Оноре де Бальзак издал «Теорию походки». Для начала проштудировал профильную литературу и провел практический мониторинг: изучил мильон горожан, прошедших перед глазами. Вернувшись с рекогносцировки, зафиксировал: «Сегодня я сделал самые глубокие наблюдения за всю мою жизнь».

Иллюстрация к рассказу Эдгара По.jpg

Их было так много, что впору было отказаться от воплощения эпохальной «Человеческой комедии», задуманной годом ранее. Тем более что в фундаменте эпопеи лежал единственный кирпич «Шагреневая кожа», а в «Теорию» каменотес собрался вложить 10–12 томов и почти 2 000 гравюр!

К счастью, от глупой затеи отказался, удовлетворившись трактатом, из коего выделил несколько основных штрихов: настоящему денди надлежало шествовать сосредоточенно, держать спинку и слегка склонять голову на бочок. В планомерном скольжении излучать эстетизм, грацию, величавость. И, выражая отстраненное созерцание, оставаться себе на уме. Короче, демонстрировать наигранную незанятость, присущую Людовику XIV.

Но Бальзак прокололся. Составляя эталонный завет, одевался как распустеха: то сюртук с потертостями, то жилет не в том колере. Разве что трость – в масть.

Однако дело, начатое столь рачительно, продолжил. Один из его персонажей возвел бродяжничество в философскую степень – большую часть жизни провел на ногах, сворачивая с дистанции только во время пит-стопа.

Другим героем дня стал д’Альбер из романа Теофиля Готье «Мадемуазель де Мопен». Просыпаясь утром, он сходил с ума от страха неизвестности: «Я не знаю, куда пойду, но чувствую, что должен идти, а если останусь дома – погибну».

Образ вчистую списан с репортера Гюстава Клодена, охотника за головами, сенсациями и скандалами, днями пропадавшего на звериной тропе. Чтобы не покидать хлебного места, предусмотрительно оставлял в мелких магазинчиках шляпы, башмаки и прочие сменные детали мужского гардероба. Переобулся в широком смысле – и как новенький!

В литературе появились даже визионеры – уличные хищники, жадным взором пожирающие события дня. Не зря же Бальзак называл фланерство гастрономией для глаз.

В рассказе Эдгара По «Человек толпы» некий профессиональный бродяга сутки напролет преследовал старика, обретавшего воодушевление только среди людской массы, а в новелле «Комедия любопытства» О’Генри рассказал о фанатиках из племени ротозеев, реагировавших исключительно на трагические происшествия. Настоящим зрелищным праздником были случаи, когда кто-то попадал под лошадь.

Летели наземь кости, банки, трости, склянки

Со временем типаж бульвардье измельчал, потускнел и осунулся. А тут еще литератор Жюль Жанен назвал его ленивцем и тунеядцем. И как-то сразу обнажилась обидная суть: вся эта шагистика – не что иное, как порочное искусство извлекать удовольствия и приключения. А проще – тупая медитация пилигрима с рыбьими глазами.

Будто прежде его не замечали!

Дельфина де Жирарден.jpg

Ведь еще вчера насмешница Дельфина де Жирарден жаловалась на эти скверные улицы в столичной «Прессе»: «Нынче прогулка превращается в сражение, бульвар – в поле битвы; идти – значит сражаться». Сбить каблук, расквасить нос, получить в лоб, сохраняя в смертельную минуту невозмутимый вид герцога Веллингтона на поле Ватерлоо.

В очередной хронике поэтесса предупреждала о волчьих ямах, капканах и ловушках, подстерегавших пехоту на марше: о тротуарах, превращенных в ярмарки и загороженных ларьками; о назойливом сервисе торговцев с винными бочками, походными столиками и боевыми лошадьми, поставленными поперек потока; об опасности столкновения при встречных маневрах с провинциалами, не чтившими законы передислокации и не читавшими памятку Бальзака; о тканях галантерейщиков, под порывами ветра захлестывавших прохожих. Теряя ориентиры, они натыкались на груды скобяной продукции или на пирамиды из стекла и фарфора…

Летели наземь изделия из точеной кости и банки, трости и склянки. В общий гомон вплетались угрозы, брань и требования возмещения урона.

И все-таки в этой бестолковщине и толкотне таилась возвышенная прелесть! Эдмон де Гонкур захлебывался в восторге: «Как плодотворен для работы воображения ночной променад!». Не разбирая лиц, проходишь мимо людей; в бутиках зажигают газовые рожки, которые «разливают неверный, рассеянный свет». А утром разбираешь каракули, «занесенные на ходу, чуть не вслепую, в записную книжку».

Альфред Вегенер.jpg

Во мраке театральный директор Нестор Рокплан раздает интервью газетчикам и распекает либреттистов, поэты Мюссе и Бодлер рыщут в поисках таинственных рифм, а сочинители Гюго и Стендаль выуживают магические сюжеты.

Ах, какие сказочные моменты творчества на ходу!

Ну разве не созерцание географических карт и гениальная догадка привели ученого Альфреда Вегенера к идее дрейфа континентов!

Пять франков за муху

А разве созерцательность – не тяжкий грех? Так утверждал один из персонажей романа Алексея Толстого «Хождение по мукам» подполковник Теткин при встрече с Вадимом Рощиным. Он винил себя в том, что, отказавшись от борьбы, следил за развитием Белого движения со стороны.

Пустые фантазеры, утописты, выдумщики; беспечные романтические натуры с душераздирающими планами. Гоголевский экспонат Манилов – лучшая модель пропащего воздыхателя, человека безвредного, пока не подпустят к станку.

Какие удивительные пузыри пускал он в «Храме уединенного размышления» – в беседке с зеленой крышей и голубыми колоннами, разместившейся в саду, «похожем на английский», с клумбами, газоном и шестью березами: «Как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или через пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обе стороны лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары». Бульвар – да и только!

Джон Стейнбек.jpg

Но помыслы Манилова остались в уме. Все до одного. Он реализовал только одну мечту – назвал кровных детей на античный манер Фемистоклюсом и Алкидом.

Древние греки различали два рода жизнедеятельности: жизнь пассивная и активная. К символам первой категории относилась башня из слоновой кости, которую штурмовали пассионарии, осыпая Маниловых каменьями из пращей. И те, не снимая шпор, сохраняли полное равнодушие.

Пуговицы, подтяжки, флаконы от микстур. Какую мелочь коллекционировали великие
читайте далее

Живописец Адам Эльсхеймер, «погруженный в себя, ни с кем не разговаривал», создавая отрешенностью атмосферу неприязни. За рафинированность и утонченность школьные друзья колотили поэта Перси Шелли. Композитор Иоганнес Брамс производил на окружающих тягостное впечатление интроверта, «стороннего наблюдателя», как он называл себя.

Все они любили одиночество, пренебрегали знакомствами, замыкались в раковине собственного творчества.

Эпохальный писатель Джон Стейнбек, как и Шелли век назад, предавался мечтам у окна. Художник Уильям Тернер «брал лодку, ложился на дно, бросив якорь на реке, и смотрел в небо часами, а иногда и целыми днями». Пустословие и словоблудие романиста Малькольма Лаури подпитывала тяга к неотрывному любованию пейзажами. Он исписывал горы бумаги там, где следовало обходиться парой слов.

Дали и мухи.jpg

А какую невообразимую пользу Сальвадору Дали нажужжала муха цеце? За каждое пойманное в садах Тюильри насекомое он платил пять франков! Сушил и ссыпал в рюмки, пристроенные к пиджаку! В «Дневнике одного гения» назвал цокотух феями Средиземноморья.

Эти музы вдохновляли мастера эпатажа настолько, что он не спускал с них очарованных очей.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале