Как классики пропитывались ненавистью к человечеству

Опубликовано: 11 Февраля 2021 Автор: Сергей САС | Алматы
Как классики пропитывались ненавистью к человечеству
«Закат Европы»
просмотров 2414

Двухтомник «Закат Европы» вызвал в 1918 году фурор и принес безвестному гимназическому учителю Освальду Шпенглеру славу пророка. Полиглот и эрудит удивлял коллег знаниями, а ледяной неприязнью ко всему принуждал шарахаться от него в сторону. Мюнхенцы избегали социопата, говорившего невнятно, невпопад и бередившего душу странными вопросами. Его приводили в исступление новации в искусстве и архитектурные особенности, непослушные девичьи локоны и фривольные бантики. Созерцательный променад вызывал у публициста со слабым сердцем и частыми головными болями физические страдания. Томас Манн говорил: «Ну был бы он циничным, как дьявол! Но он всего лишь фатален». Милитарист Шпенглер предвидел упадок западной цивилизации, смещение сильного центра в Азию и возвращение России в капиталистическую семью. Его клевали за многочисленные культурологические ошибки «дилетанта», называли «грошовым гипсовым Наполеоном», но еще больше покупали «Закат», когда он отрекся от него.

С современниками Шпенглер не примирился, а перед кончиной попросил положить ему на грудь книги Ницше и Гете – «Так говорил Заратустра» и «Фауст», которые прежде брал в дорогу. Казалось, гнев всего мира воплотился в нем. Лишь смертельная энергия и лютое отрицание жизни Шопенгауэра, как зарядного устройства, остались не преодоленными.

Флобер с сердцем мадам Бовари

В пантеоне греческих богов и героев нет ни одного идеального образа, а среди пороков – ни одного греха со свежей биографией. Все родом из мифологического прошлого. Вот и историю о Тимоне передали патриархи Плутарх и Лукиан, и впоследствии к ней не раз обращались античные литераторы, а позже – драматурги.

Карикатура на Флобера, препарирующего мадам Бовари.jpg

Знатный афинянин Тимон, от широты душевной делившийся с друзьями богатствами, познал их вероломство, когда лишился последней монеты. Посчитав коварство товарищей веским основанием для объявления войны всей цивилизации, выбрал «наиприятнейшее» имя Мизантроп, натянул маску прирожденного злыдня и поклялся вершить лихо, подчиненное одному правилу: «Тушить всякого несчастного, объятого пламенем, горючей смолой и маслом».

Уже тогда исторический опыт свидетельствовал, что у подобной философии отрицания большое будущее. Тема презрения к олимпийцам и простым гражданам хорошо продавалась. Комедиограф Менандр создал пьесу «Человеконенавистник», Мольер – «Мизантроп», Уильям Шекспир – «Тимон Афинский»: «Я мизантроп, и будь ты псом, я мог бы хоть немного тебя любить».

Зачастую у тех, кто испытывал брезгливость к окружающим, корни бешенства произрастали из детства. Моруа рассказывал, что психику Мопассана перевернуло избиение матери мужем; график Альфред Вольс пережил сильнейшее потрясение в год потери отца и выбрал девиз: «Среди всего, что есть вокруг, человек – самое неприятное существо».

Он игнорировал это ничтожество, находя предметы познания мира в скелетах и сухих ветвях.

Воображение Флобера изувечили хирургические опыты папаши, кромсавшего трупы в мертвецкой. Впрочем, наблюдаемые картины разложения принесли и некоторую пользу. Знаменитый роман «Госпожа Бовари», судебный процесс над которым обернулся невиданной рекламой, Флобер назвал «анатомическим», ибо, приноровившись к вивисекции, от вида крови не терял сознания.

Ознакомившись в печати с рассуждениями о прогрессивном методе лечения искривления стопы оперативным путем, с холодным рассудком употребил оный в книге. Целый сюжет разработал. Получилось навязчиво, с излишними подробностями, словно без дутого натурализма не было доступа в новую художественную мастерскую.

Под микроскопом патологоанатома исследовал смерть похотливой кошки Эммы от отравления мышьяком и даже заглянул ей в рот. Странные литературные новации возмутили консервативных коллег, наэлектризованных барышень, а художника побудили нарисовать Гюстава в спецовке хирурга и с грешным сердцем освежеванной мадам Бовари.

Что ж, по словам Сартра, автору, чье сознание было переполнено скептицизмом, «нравилось унижать». Да он и сам в «Мемуарах безумца» не скрывал, что «душа преисполнена внутреннего отвращения». В ней-то и следовало искать истоки отчаяния, пессимизма и недоверия к человечеству.

Видеть его, говорить с ним, внимать ему

Как известно, с божественным откровением Ньютон столкнулся под яблоней в домашнем саду, а внезапное вдохновение Руссо обрел в городском парке. Направляясь в подвал Венсенского замка, где за крамольные мысли, высказанные в адрес министра д’Аржансона, на коротком поводке сидел единомышленник Дидро, он соблазнился газетным предложением академии Дижона включиться в конкурс на тему «Содействовало ли возрождение наук и художеств очищению нравов».

Питая к знаниям явное недоверие, Руссо порадовался возможности открыто залить ядом колыбель просвещения, несущего, на его взгляд, гибель потомкам Адама. В связи с тем что сентиментализм, присущий веку, подчеркивал высокие помыслы эмоциональных особ, будущий отец Французской революции с нахлынувшими чувствами не совладал и опрокинулся навзничь, а через полчаса очнулся под деревом в зареванной манишке.

Процедив поток сознания, Руссо принял вызов, и, доказав, что театр – рассадник аморальности, сценическое искусство – пагубно, а бесконтрольное поощрение интеллектуального развития оказало на общество дурное влияние, в конкурсе победил вполне!

Жан Жак Руссо.jpg

Как и позже Шпенглер, Руссо стал знаменит, моден, любим. Сограждане стремились видеть его, говорить с ним, внимать ему!

Он быстро понял, что отныне следовало соответствовать случайно выбранной роли хулителя. Если с Элизой Дулиттл из пьесы Шоу «Пигмалион» качественные метаморфозы происходили от страницы к странице, то Руссо стремительно деградировал с почетного места прямиком в народную пучину. Поменял место секретаря откупщика на черновую работу, пышный костюм завсегдатая салонов – на грубое платье, обходительную речь жеманного кавалера – на манеры апашей.

Как классики душили своих Дездемон и лечили приступы ревности кастрюлями щей
читайте далее

Руссо писал философские эссе, слащавую прозу, музыкальные произведения. Арию Колетты из оперы «Деревенский колдун» напевал сам Луи XV и зазывал вольнодумца в гости: «Покажите мне этого человека!». Однако тот отказался от рандеву, не желая порочащими связями портить с таким трудом приобретенный имидж.

Спустя несколько лет академики вновь попросили тряхнуть утопическими мыслями, и Жан-Жак, в очередной раз набравшись вдохновения под сенью дерев Сен-Жерменского леса, обвинил в развращении людей оставшиеся дотоле нетронутыми образовательные структуры и государственные механизмы.

Публика вторично приветствовала желчные рассуждения.

Руссо полагал, что всеми управляет нравственное начало, главенствующее над разумом и подавляемое культурой. Многие так и думали, пока их не разуверил Зигмунд Фрейд своим вездесущим основным инстинктом.

Он ссорился с друзьями, после землетрясения в Лиссабоне разорвал дружбу с Вольтером. К тому времени, будучи отпетым людоедом, назвал жертв катастрофы виновными в собственной гибели, потому как им было предписано проживание не в высотных домах, а в пещерах. Вольтер окрестил оппонента злорадным карликом и получил клеймо «трубадура бесчестья».

В стране гуигнгнмов

Многоликого Джонатана Свифта, как и Жан-Жака Руссо, «раздражало животное по имени человек». Себя называл то мизантропом, то добрым малым. Говорил так: упырями становятся те, кто разочаровался в людях, а я никогда не строил на их счет иллюзий. Значит, как минимум просто не замечал. С другой стороны, не забывал кинуть камень в их огород. В письме поэту Поупу сообщил, что ни к кому не питал ксенофобии и тут же вдогонку покаялся в ненависти ко всем профессиям и нациям.

Еху в стране лошадей.jpg

Он был уверен, что в каждом индивидууме дремлет лесной зверь. Дай ему только время очнуться. И для подтверждения в четвертом путешествии Гулливера вывел несчастную породу двуногих еху, служивших в стране гуигнгнмов здравомыслящим лошадям в качестве тяглового скота, спавшего в хлеву.

Таков венец творения о четырех копытах!

Этим противопоставлением Свифт буквально выпотрошил и растоптал род людской.

В книге «Гениальность и помешательство» судебный психиатр Ломброзо вспомнил о предсказании Джонатана, что он «начнет умирать с головы, как высыхающий вяз». Так и случилось. Злонравие иссушило гения, а смертельная скорбь преждевременно поглотила ум, речь, подвижность. На могильном камне вырезали эпитафию: «Здесь лежит Свифт, сердце которого уже не надрывается больше от гордого презрения».

В истории часто происходило обеление тех, за кем закрепилась чудовищная репутация. Слабую защиту выбрал друг Свифта лорд Болингброк, пытавшийся заслонить его заумной сентенцией: «Если бы он действительно ненавидел мир так, как изображал, то выбрал бы менее агрессивную тактику».

Никколо Макиавелли.jpg

Флорентинец Никколо Макиавелли, в настольном пособии «Государь» рекомендовавший монархам при первой же возможности проявлять жестокость и не откладывать на завтра то, что можно уничтожить сегодня, в «Рассуждениях» произнес оправдательную фразу о категории благородства, никогда не входившей в его компетенцию: «Долг честного человека – учить других добру, которое из-за тяжелых времен и коварства судьбы не удалось осуществить в жизни».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале