Как цензура гнобила вирусное искусство

Опубликовано: 15 Мая 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Как цензура гнобила вирусное искусство
Картина французского художника Эжена Делакруа / documentonews.gr
просмотров 410

В 1879 году суд города Этампа призвал мсье Мопассана к ответственности за оскорбление нравов и общественной морали. Поэту не простили баллады о двух влюбленных, обескровивших себя любовными играми! Молодой стихотворец был напуган, но приободрился, как только ему подставил плечо маститый литератор Флобер. Запахло кровью. Ветеран воскликнул: как можно вмешиваться в дела поэзии, не смысля в этом ни черта! И призвал в свидетели адвокатов: Вергилия, Шекспира, Рабле. Послышался шелест потусторонних стихий. Инквизиторы ослабили удавку. В наметившемся противостоянии Флоберу придали сил события двадцатилетней давности, когда он сам сидел на скамье для мошенников в шестой палате суда исправительной полиции «за нанесение тяжких душевных травм общественному мнению и религии». В тот раз читающей публике свернула мозги легкомысленная «Госпожа Бовари», и служители правосудия навесили на автора свору собак. В злосчастный январский день он отправлялся на судилище без надежды на помилование, но его оправдали.

Флобер вырвал недоросля Мопассана из цепких рук стражей закона, не успевших понять, какого похотливца они отпустили без наказания! Ведь прижми они певца чувственного наслаждения к ногтю пораньше, тот не устроил бы в будущем литературную вакханалию по всему миру. Кроме того, в неопытного сочинителя, этого «маленького и толстого, с красной физиономией, налитыми кровью глазами, по существу уродливого, но очень умного», трудно было промахнуться, когда он покорно сложил руки.

Позже переломить его через колено было трудно. Мопассан мастерски отбивался гусиным пером от стрел, копий и снарядов защитников этических законов, полагая, будто призван, со всей беспристрастностью описывая жизнь, самозабвенно ворошить чужое нижнее белье и с дотошностью смаковать чувствительные трещины, от которых следовало деликатно ограждать юное поколение, выбирающее стезю, и пожилое, повидавшее на своем веку всякого.

Мопассан и Флобер.jpg

Говорят, этот наставник укротил три сотни раскрепощенных дам и неискушенных мадемуазелей, искавших с ним встреч, записывавшихся на прием и посещавших блудодея в укромных местах с тем, чтобы проведать о творческих планах. А заодно нырнуть в постель и выплыть на книжных страницах. Это удавалось многим впечатлительным особам.

С ежовыми рукавицами

При цензировании книжной продукции автор имел небольшой люфт во времени, чтобы восполнить изъятия, но, чтобы заткнуть текстовую брешь в периодическом издании, издателю требовалась сноровка. Для этих целей, например, редактор «Современника» Николай Некрасов, всякий раз терявший под пристальным надзором треть объема журнала, сочинял малохудожественную макулатуру – романы «Мертвое озеро» и «Три страны света», главами из которых утрамбовывал образовавшиеся щели.

Николай Некрасов.jpg

Цензоры повсеместно обезвреживали опасные места. Донельзя исказили «Горе от ума» Грибоедова, обезобразили «Маскарад» Лермонтова, исковеркали «Бориса Годунова», конфисковав из оперы Мусоргского самые крамольные сцены.

За Гете был особый пригляд – из «Эгмонта», как прежде из мольеровского «Дон Жуана», выхолостили слово «свобода» – некую мулету французской революции. В годы мрачного семилетья, когда, испугавшись бунтарского настроения в Европе, власти в России ежовыми рукавицами вымарывали оскорблявшие придворный слух бранные идиомы вроде «черт возьми» и даже выбили из поваренной книги фразеологизм «вольный дух»!

Много было несуразного. С начала царствования Николая I репрессии коснулись даже балета – через двойной дуршлаг пропустили все мало-мальски серьезные темы и драматическое содержание. В раздробленных германских княжествах театры поставили под надзор полиции с предписанием работать только со свидетельством о благонадежности. На австрийских сценах затабуировали библейские и церковные мотивы, красными флажками обнесли царственное семейство, дворян и офицеров.

Дама с камелиями.jpg

Актерам возбранялось даже надевать униформу, чтобы, случайно обмишурившись на сцене, не замарать честь мундира. Людям благородного сословия вменялось играть исключительно положительные роли и, не дай бог, не говорить полунамеками или устраивать замысловатые паузы. И никакого прелюбодеяния!

Роман Дюма-младшего «Дама с камелиями» читатели приняли с восторгом. Утешительниц полусвета воспевали и раньше: античные пииты – мессалин, великий Мольер – блистательную проститутку графиню Дю Барри. Но как только Дюма принялся перекраивать роман для сцены, появились недоброжелатели: министр полиции Леон Фоше и цензор де Бофор поставили на пьесе крест.

Актриса Дош, исполнявшая роль Маргариты Готье, пробилась на аудиенцию к президенту Луи Наполеону. Казалось, оставался пустяк – получить «свидетельство о морали» с подписями трех литераторов. Документ заверили мэтры Гозлан, Жанен и Ожье.

Но все мимо. Лишь два года спустя, когда Наполеон III стал императором, с постановки сняли оковы. Зато с подачи монарха похоронили сборник стихов Шарля Бодлера «Цветы зла». Судебный процесс инкриминировал ему «грубый и оскорбляющий стыдливость реализм».

Как много равноценных формулировок!

В ответ прозвучал голос трибуна Гюго: «Я кричу «браво!». Вы получили одну из редких наград, на которые способен существующий режим». И хотя суд отменил штрафные санкции и снял суровое обвинение, Бодлер, разбитый параличом, больше не поднялся, лишился речи и умер в нищете.

Прекрасной Фландрии фруктовый сад

Виктор Гюго и сам получал пощечины. Его трагедию «Король забавляется» за выставленную «наготу» известного кобеля Франциска I сняли со сцены. Сюжет оперы Бизе «Кармен» цензоры нашли скабрезным. Братьев Гонкуров за процитированный стишок игривого содержания привлекли к суду по обвинению в унижении нравственности.

Как цензоры правили шедевры великих
читайте далее

Несмотря на суровые правила игры, попытки пропихнуть антиправительственное шило все-таки были! Московский генерал-губернатор перехватил на подступах к подмосткам Большого театра опасную оперу Римского-Корсакова «Золотой петушок». Не спасли птицу ни переделки, ни редактуры – под топор и на кухню!

Туда же свалилась первая польская классическая опера Станислава Монюшко «Галька», подсоленная крестьянской смутой! Повезло только Джузеппе Верди. Как бы австрийцы ни кромсали либретто, мятежное начало из опер «Навуходоносор» и «Ломбардцы в Первом крестовом походе» извести не удалось. Сбивая след отвлекающими маневрами, композитору удалось закамуфлировать национальную идею свободы – рисорджименто. В итоге за пять лет до европейской стихии 1848 года сначала Милан, а затем и вся Италия пропитались крамолой. Оперы Верди ворвались на континент и устроили смятение чувств.

Эжен Делакруа писал: «Картина доставляет нам удовольствие иного рода, чем то, которое мы получаем от произведений литературы и музыки. Живопись – неболтливое искусство». «Неболтливое», пока нет закона «О пристойности», а он является следствием наболевшего. Во Франции такой вышел в 1890 году.

Судьба картины «Свобода на баррикадах» постоянно зависела от менявшихся во Франции политических режимов. То висела на видном месте, то в запасниках! «Ах, если Свобода, эта девка с босыми ногами и голой грудью, которая размахивает ружьем, – кричал журналист Максим Дюкан, – то она нам не нужна. Нам нечего делать с этой постыдной мегерой!».

Делакруа предлагали занавесить ее или задвинуть в угол, а он заставил разглядеть парижанку и труп гражданина, лежавшего в ногах. И признал богом Пауля Рубенса с его грудами первосортного женского и мужского мяса.

Мясные картины Пауля Рубенса.jpg

И тут нельзя не употребить сочное, истекающее сладким соком восклицание Ромена Роллана: «В этом прекрасном фруктовом саду, в этой Фландрии, тело – всегда цветок или плод. Его вкушаешь или вдыхаешь. Полотна Рубенса – вот поэтическая и пышная кладовая Фландрии. Ляжки и бедра «Дочерей Левкиппа» родственны пионам и пушистым персикам. Здоровая чувственность смеется, изнемогая, – счастливая, как распускающаяся роза».

А нравилась ли такая слава аппетитной Елене Фурман, второй жене Рубенса, писавшего с ее бутонов и плодов одухотворенные портреты? Ведь после смерти мужа она хотела вытравить обнаженку из его живописи. И если бы решилась, к постным полотнам в мадридском музее Прадо никто бы не поднес факел Герострата.

Сгорая от стыда

От раскрепощенного резца древнегреческих скульпторов до осторожного зубила Донателло прошли столетия, прежде чем он набрался мужества и изобразил бронзового Давида голым. Впрочем, дело не в смелости, а в куче золота хозяина Флоренции Козимо Медичи, вернувшего человечеству право раскрепоститься. Ну кто еще мог в начале Ренессанса взять на себя смелость показать библейского героя в чем мать родила? Как известно, жену или полюбовницу – пожалуйста.

Вошел в историю и цензор Марк Порций Катон Старший. Во время праздника в честь богини весны Флоры инспектор морали покинул театр, дабы не мешать зрителям наслаждаться гривуазными, то есть паскудными сценами. Заметив, что народ в его присутствии стесняется, он, сгорая от стыда, позволил плебсу в очередной раз изваляться в грязи…

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале