Как умение городить чепуху и трепаться помогало великим людям

Опубликовано: 15 Февраля 2019 г. Автор: Сергей САС | г. Алматы
просмотров 1069

Безобидная болтовня Шодерло де Лакло с дамами и кавалерами, составившая основу знаменитого романа «Опасные связи», свела читателей с ума шокирующими картинами разложения высшего дворянства! Выслушивая откровения женщин, автор сделал вывод: они только и ждали случая, чтобы оповестить кого-либо о любовных треволнениях. По словам Андре Моруа, Лакло с любопытством наблюдал жизнь местной знати, нравы которой были до крайности легкомысленны: «Молодые люди получали от своих богатых любовниц деньги, уходившие на роскошные наряды и содержание бедных возлюбленных».

Прежде он пробовал пробиться на олимп стишками о Лизон, потерявшей невинность, мадригалами и эротическими сказками. Даже сочинил оперу «Эрнестина». Но музы не благоволили. И Шодерло придумал оригинальный ход: поручил сочинить сюжет многочисленным «банщицам» – любительницам перемывать чужие косточки. В светских салонах этим занимались все! Появление «порнографической» книги сопровождалось сказочным скандалом и успехом! Пятьдесят прижизненных изданий!

Перед автором закрылись двери приличных домов в Гренобле, а командир полка заявил: «Способный офицер – и вдруг ударился в написание какой-то пошлой беллетристики! Для военного пушки должны быть прежде романов!».

И Лакло создал полое ядро – снаряд, совершивший переворот в военном деле. Можно сказать, растер в порошок крупного фортификатора Вобана, чем вызвал гнев в профильном министерстве. При Бонапарте генерал артиллерии Лакло разгромил пруссаков в битве при Вальми!

2.jpg

Умер от нервного истощения. На его могилу положили бессмертный роман со словами в предисловии: «Я решил написать произведение, которое продолжало бы греметь, когда меня уже не будет». Лакло нащупал золотую жилу.

И не он один. Все писатели держали ухо востро.

Выискивая для «человеческих комедий» незаурядных героев, к говору заплесневелой людской трясины прислушивались Стендаль и Мопассан. В паутине сплетен взращивали крупные романы Фолкнер и Пруст. Без любителей попусту точить лясы они не создали бы свои эпохальные произведения.

Простите, мистер, но вы горите!

Как известно, в годы духовного кризиса, наступившего на исходе 70-х годов XIX века, Лев Толстой отказался от своих произведений и зарекся заниматься литературной деятельностью. Устал прислушиваться? «Я думаю, – признался он, – что написанная мною биография… будет полезнее для людей, чем вся та художественная болтовня, которой наполнены мои 12 томов…».

Лев Толстой.jpg

6 декабря 1908 года он оставил пометку в дневнике: «Люди любят меня за те пустяки, которые им кажутся очень важными». К «пустякам» писатель отнес «Войну и мир», «Анну Каренину», «Воскресение», а к «серьезным вещам» – многочисленные записки. Сомневаться в правильности суждений не приходится – автор всегда знает, где собака зарыта.

Иоганн Музеус.jpg

Впрочем, словесный мусор, который существует фоном, все-таки полезен. Это покажется забавным, но немецкий литератор Иоганн Музеус стал знаменитым сказочником именно благодаря тому, что, собирая вокруг себя старух и детей, фиксировал их бредни. По сути, слушал то, что переливали из пустого в порожнее. За каждую историю он платил по три пфеннига. Так появились сборники «Приятель Гейн» и «Страусовые перья», получившие всеобщее признание и заслуженное место рядом с произведениями Свифта.

Жюль Жанен.jpg

Когда в 1874 году умер французский писатель, критик и журналист Жюль Жанен, Париж почувствовал себя обескровленным: кто теперь будет учить Францию, как жить, что листать, о чем думать?! Фельетон до него считался легким жанром, но Жюль выжимал соки из любой ерунды, какая приходила в голову. В некотором смысле он предварил поток сознания – прием в модернистской литературе.

На протяжении 40 лет ведущий фельетонист газеты «Журналь де Деба» был непререкаемым авторитетом в вопросах беллетристики и театра. Его романами, представлявшими так называемую неистовую словесность, зачитывалась интеллигенция. Лучшим из них был «Мертвый осел, или Гильотинированная женщина». Жанен, не имея ни взглядов, ни определенных идей, укреплял успех блестящими эссе, написанными с удивительным изяществом. Вводил правила в искусстве, создавал и сокрушал репутации новых сборников стихов, романов, пьес и был кумиром читающих масс. Журнальной работой он сколотил состояние.

Однажды в Лондоне Жанен посетил аристократический клуб. Согласно этикету, джентльмены высшего круга не разговаривали с незнакомыми людьми. Изрядно откушав, а уж в этом он знал толк, Жанен читал у камина газету. Рядом попивал грог некий сэр. Вдруг британец забеспокоился, поинтересовался у соседей именем незнакомца и, не получив вразумительного ответа, нарушил правило:

– Сударь, как вас зовут?

– Жюль Жанен!

– Так вот, мистер Жанен, ваш сюртук давно уже тлеет!

Искусство городить чепуху

Накануне нового 1832 года в Благородном собрании Москвы состоялся карнавал. Предваряя бал-маскарад, артисты пропели и прочли веселые мадригалы и остроумные эпиграммы, адресованные столичным красавицам и поэтессам. Среди них прозвучали и такие строки: «Танцует, пишет он порою. От ног его и от пера московским дурам нет покою…».

Все поняли – стихи адресованы издателю «Дамского журнала» князю Шаликову, целеустремленному певцу прелестных ручек и ножек прекрасных дам.

Петр Шаликов.jpg

Салонный стихотворец и творец альбомной культуры одинаково складно писал о людях и животных. В его обширном наследии струилась не только высокая лирика, но и ветвились странные поэзы – «Эпитафия коту И. Дмитриева» и «К памятнику собачки Катерины Апраксиной».

Пиита именовали Вздыхаловым, Ноликовым, кондитером литературы. Кюхельбекер отмечал «великолепную ахинею писаки», Карамзин, признавая отсутствие таланта, отдавал должное добрым свойствам его натуры. Всех удивил Пушкин: «Он милый человек, и, надеюсь, искренняя похвала с моей стороны не будет ему неприятна».

Шаликов относился к Александру Сергеевичу с неизбывным пиететом. Печатал комплиментарные отзывы о творчестве и посвящал восторженные вирши. Однажды публично покаялся, что не застал Пушкина у себя дома, а потому «бесценный» гость не получил достойного внимания.

Старый ухажер и волокита был худым коротышкой с огромный носом и гусарскими бакенбардами. Экстравагантно кокетничал и манерничал. Личность Петра Ивановича, его творения и литературные вкусы вызывали насмешки. Над ним потешались.

Но когда нелепого старикашки не стало, всем взгрустнулось без его дражайшего пустословия, сердешной галиматьи и восхитительных венков несуразицы, которую он плел вокруг себя. Никто так и не превзошел его в искусстве городить чепуху на ровном месте, или чушь прекрасную нести, не утруждая слуха. Да, держать язык за зубами – добродетель, не всегда присущая знаменитостям.

По большому счету непринципиально, кому какая вожжа попала под хвост. Кому-то впрок шла скрытность и скованность, а кому-то – душевная раскрепощенность и несобранность. Теперь уже не важно, что философ Сократ был отменным болтуном, экономист Адам Смит неудержимым словоблудом, а мыслитель Поль Гольбах заядлым сплетником и бойким звонарем. Говорила же Катерина, жена государственного деятеля Уильяма Гладстона: «Не будь вы таким великим человеком, были бы занудой».

Никому не удавалось заткнуть рот Смиту, если его задевали за живое; неутомимый Гольбах не смыкал уст, пока не добивал встречного-поперечного монологами из собственного творчества, не имеющего прямого отношения ни к любовной лирике, ни к романтическим приключениям, увлекающим неискушенные сердца молодых.

Чистые маттоиды!

Так назвал знаменитый врач-психиатр Чезаре Ломброзо промежуточное звено рода человеческого, связующее гениальных безумцев и здоровых людей, обладавших исключительными умениями. Это психопаты, невропаты, а проще – неудержимые трепачи, которые при всем своем желании не способны остановить поток красноречия. Они говорят без логической связи и нередко приходят к выводам, совершенно противоположным тем, что доказывали минутой ранее.

Чезаре Ломброзо.jpg

Допустим, Адам Смит в Глазго снискал почет и уважение лекциями по риторике, изящной словесности и юриспруденции. Но вряд ли он слыл отменным оратором. Копировать Адама было легко: резкий голос, пунктирная дикция, заикание. Поклонники повторяли выражения кумира, подражали особенностям произношения и манере говорить.

Доходило до парадоксального: он горячо отстаивал свои взгляды, но, если собеседник парировал, тут же отрекался от убеждений и заверял в обратном.

Мог всех купить, продать и снова купить.

Свистун, каких поискать!

Иван Тургенев вспоминал, как в последних числах февраля 1852 года в зале Дворянского собрания вдруг заметил Ивана Панаева, «с судорожной поспешностью перебегавшего от одного лица к другому, очевидно сообщая каждому из них неожиданное и невеселое известие». Наконец он настиг Тургенева и с легкой улыбочкой равнодушным тоном промолвил: «А ты знаешь, Гоголь помер в Москве. Как же, как же… Все бумаги сжег – да помер».

Иван Панаев.jpg

И проследовал дальше.

Вероятно, Панаев испытывал удовольствие быть первым человеком, сообщающим другим ошеломляющую новость. По Петербургу уже несколько дней сновали тревожные слухи о самочувствии Гоголя, но такого скорого исхода никто не ожидал.

Панаев прослыл сплетником, не прилагая усилий.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале