просмотров 751

Как великие литераторы из кожи вон лезли, чтобы скопировать классиков

Опубликовано: 28 Августа 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие литераторы из кожи вон лезли, чтобы скопировать классиков
pixabay.com

Парижский библиофил Шарль Нодье не любил сверкать на солнце. Подобно книжному червю зарывался в божественную пыль, пахнущую веками, ибо «фолианты составляли предмет его самых упоительных мечтаний». Он думал о них, как о женщинах, трепетал и сходил с ума. Жизнь удалась – в 45 лет возглавил фонды Библиотеки Арсенала! Сотрудничал с Виктором Гюго, получавшим от читателей сдержанный прием. Известный писатель и хозяин литературного салона слыл чудаком, способным только перелистывать тома и сочинять фантастические новеллы. Над его «Рассуждениями о назначении усиков у насекомых» посмеивалась как энтомологическая общественность, так и толкователи обществоведения. Эрудиты лопались от смеха, стоило кому-либо по-гусарски лихо закрутить кончики усов. Бешеным признанием пользовался роман «Жан Сбогар», отмеченный в ряду самых стильных в «Евгении Онегине». Тургенев, охваченный неожиданным ажиотажем, за червонец перехватил у кого-то томик на ночь, а потом излил Вяземскому сожаления о зряшном и расточительном бдении.

Нодье сочинил трактат о безумцах и посвятил книжку «Вопросы литературной законности» проблемам творческой наследственности. Впрочем, к самому предмету обсуждения – заимствованию популярных концепций – относился снисходительно, без применения к похитителям римского права и прокрустова ложа.

Шарль Нодье.jpg

В «Истории Богемского короля» указал: «И вы хотите, чтобы я – подражатель подражателей Стерна, подражавшего Свифту, который подражал Сирано, который подражал Рабле… Мору… Эразму… Лукиану… Апулею… и вы хотите, чтобы я выдал книгу, новую по форме и по содержанию!».

Ограниченный круг сложносочиненных ситуаций

Выглядело это безответственно и смахивало на оправдание преступления. Но Нодье знал об изысканиях драматурга Карло Гоцци и литератора Жерара де Нерваля, с разницей в 100 лет пришедших к выводу, что совокупность заурядных обстоятельств и сложносочиненных ситуаций ограничена. А иначе и быть не могло в плоской системе житейских координат при комбинации примитивных инстинктов.

Карл Гоцци.jpg

За пару тысячелетий созидательный период зачах, выдохся, заглох. Карл Гоцци наскреб 36 сюжетных коллизий, Жерар де Нерваль – 24.

От Нодье не укрылась ни одна тайна! Александр Дюма, не колеблясь, сказал: «Он знал Дантона, Калиостро, Екатерину II, Фридриха Великого… он присутствовал при сотворении мира и, видоизменяясь, прошел сквозь века».

Проживая на книжных баррикадах, он понимал, что все давно изобретено и разворовано, а произвести свежие смыслы, незамеченные корифеями, почти невозможно. Эзоп, Лафонтен и Крылов образовали вереницу равновеликих, хотя только у первого были авторские права на басню.

Если в обществе происходили вспышки ярких звезд, их видели все, новый фасон становился общим, динамический процесс мигрировал из книги на сцену и дальше – за границу. До XIX века никого не смущало, что все хором, не соблюдая нормы санитарии, хлебали из одного котла.

И сегодня не пресекается заимствование сюжета, идея не признается украденной, а за плагиат снимут голову только в случае, если лихоимец подрежет половину чужого контента.

А бывало, Главлит грозил авторам наказанием за собственные ремейки, не переработанные на 25%. В 1901 году российское Общество драматических писателей и оперных композиторов отказало пьесе Чехова «Дядя Ваня» в выдвижении на Грибоедовскую премию, ибо она «являлась переделкой его же драмы «Леший»!

Чистоплюи! Попробовали бы они при реставрации дедовских хромовых сапог изъять скрипучую щербинку из вокала!

Какое значение имела деловая репутация для великих?
читайте далее

Фицджеральд шутил, что у каждого писателя есть всего одна история, рассказываемая многократно, и при этом повторял: истинный мастер подражает только самому себе. Трудно согласиться: в течение жизни меняются стиль, взгляды, приоритеты.

Странные противоречия: два рыбака, вытаскивая крабов на противоположных берегах океана, обходились без инструкций по ловле морепродуктов, а вот зодчие без согласованных действий вряд ли за тысячи километров друг от друга построили бы одинаковые пирамиды.

Амбары Гомера, кладовые Вергилия

Ариосто сплетал венки сонетов с интонацией Горация, комедию в духе Плавта и поэму «Неистовый Роланд» вообще без новшеств. Четверть века работал под копирку, кальку, трафарет. Всюду на рельефах выпирали горб Овидия, профиль Вергилия, локти Теренция. И ни одного ловкого коленца.

Так и прятались друг за другом: Мольер в тени Плавта, Буало под зонтиком Ювенала, Вергилий за бронзовой статуей Гомера. И всем было уютно.

Однако на вольных полях компиляции иногда задували переменные ветры. Римские поэты распекали земляка за кражу интеллектуальной собственности грека, когда он перепел на свой лад в трагедии «Энеида» священные песни «Илиады» и «Одиссеи». Консул Геренний и сенатор Фавст не давали прохода за промахи, неточности, излишнюю наблюдательность за грандиозными трудами Гомера. Мол, любовная тоска царицы Дидоны из «Энеиды» – не что иное, как любовные стенания царевны Медеи из «Аргонавтики» Аполлония Родосского.

И хотя попугайство было налицо, Светоний в книге «О поэтах» заступился за товарища по перу: «Если они сами совершат такое же воровство, то узнают, что у Геракла легче похитить палицу, чем у Гомера стих».

Лучше не скажешь!

Но с другой стороны, что делать аэдам следующих веков, коли Гомер первым просеял золотую жилу до последней унции? Неужто принять долю баяниста с застольными куплетами?

Данте, Гомер и Вергилий.jpg

А чего бы стоила мировая литература, если бы Вергилий не выгреб амбары Гомера, а Данте не обобрал кладовые Вергилия? Ведь «Божественная комедия» – чистейший дубликат инфернального сегмента «Энеиды»…

И тут Вальтер Скотт, пройдоха, каких свет не видывал, примирил всех цитатой из комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы»: «Украсть»! Фу! Что за низменное слово! «Переместить», – так мудрый говорит!». Найден был удобный глагол.

«Когда я «перемещаю» какой-нибудь эпизод, – каялся Скотт в «Дневниках», – то всячески пытаюсь укрыть следы, словно меня привлекают к уголовной ответственности». Автор «Айвенго» продолжал: «Мои современники воруют слишком открыто. Гораций Смит вставил в повесть «Брэмблтай-хауз» целые страницы из «Пожара и чумы в Лондоне» Дефо.

Счастливый подражатель Диккенса

Кстати, осведомленный о греческом герое и дубине Зигмунд Фрейд предлагал, не озираясь, черпать знания из именной чаши. Человечество откликнулось с благодарностью, но ученики, не колеблясь, рассовали философские корешки наставника по карманам и не утруждали себя ссылками.

Не было ни одного литературного гения, в чьи рукописи не заглядывали бы жадные глаза соседа по парте, а тот не щурился в конспект учителя.

Брет Гарт.jpg

Иные господа даже гордились известностью «счастливого подражателя Диккенса в Америке». В «Автобиографии» Марк Твен с брезгливостью рассказал о Брете Гарте. К слову, сомнительная репутация, не касаясь достоинств певца калифорнийских золотоискателей, свидетельствовала лишь о массовой имитации американских прозаиков стиля великого викторианского каменщика.

«Большой роман «Габриэль Конрой» так похож на Диккенса, – с издевкой подчеркивал Марк Твен, – будто он сам сработал его».

В текстах Гюго просматривались приемы Шатобриана. Филдинг предварил роман «Джозеф Эндрус» признанием: «Составлено в манере Сервантеса». Бунин процеживал Лермонтова, Фета и даже воспроизводил почерк Пушкина, а тот, сверяясь с Карамзиным, отчеканил «Бориса Годунова».

Архивные исследования Анны Ахматовой показали, что питательной средой «Сказки о Золотом Петушке» была «Легенда об арабском звездочете», выдавленная из тюбика «Сказки Альгамбры» Ирвинга. С двухтомником пиит ознакомился в 1833 году, загнул сюжетную линию в народном духе, но выйти сухим из воды не сумел.

Академик-славист Андре Мазон опубликовал в Париже статью с многозначительным названием – «Сказка о золотом петушке»: Пушкин, Клингер, Ирвинг»… Всех пропечатал и разоблачил.

А еще Пушкин прошелся по стопам братьев Гримм и Барри Корнуолла.

Барри Корнуолл.jpg

Последние несколько десятков лет жизни поэт и драматург Барри Корнуолл не писал. Еще теплилась слава автора «Английских песен», ставших народными. Бывшего адвоката, заведующего «домом для умалишенных» и создателя «Драматических сцен», британские газеты более не относили к «гениям, способным выдержать сравнение с Шекспиром».

В годы необычайной популярности о Барри узнал Пушкин и стал его «последним литературным собеседником». В январе 1837 года перед дуэлью на Черной Речке Пушкин отправил детской писательнице Александре Ишимовой письмо: «Честь имею препроводить к Вам Ваrry Cornwall. Переведите его пьесы, отмеченные карандашом».

В болдинскую осень сей сборник был при нем и открыл Пушкину новые творческие просторы. «Маленькие трагедии», 8-я глава «Онегина», «Домик в Коломне», лирика – все пронизано реминисценциями британца! Допустим, в пьесе «Людовико Сфорца» Корнуолла и «Моцарте и Сальери» Пушкина жертвы утоляли жажду ядом с подлыми убийцами.

Корнуолл: «Постойте, постойте… Как вы могли выпить без меня?».

Пушкин: «Постой, постой!.. Ты выпил!.. без меня?».

В Болдино Пушкин приобрел нежного друга и более не расставался с ним, а перед смертью передал талисман г-же Ишимовой. Удивительно и то, что Барри в 1837 году вдруг перестал писать. И прожил еще 37 лет

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале