Как великие люди пресмыкались и лебезили

Опубликовано: 09 Августа 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие люди пресмыкались и лебезили
Льстецы при дворе Людовика XIV
просмотров 1079

Робкий и застенчивый писатель Яков Бутков, человек без статуса, образования и денег, пешком добравшись до столицы, ютился на чердаках, пробовал печататься. И тут – повестка в армию. Казалось, сказке конец. Но повезло необыкновенным образом. Редакторским нюхом почувствовав небывалый талантище, издатель журнала «Отечественные записки» Андрей Краевский за 570 рублей откупил провинциала от солдатской лямки, обязав выплачивать долг из гонораров. Так началась кабала. К «заступнику» Яков относился с покорностью и подобострастием.

Пресмыкался, лебезил, заискивал. Позорная, подлая, злая судьба! Трепетал перед форменными мундирами и особенно страшился начальника цензурного комитета Мусина-Пушкина, грозившего кулаком за пропечатанную правду о «людишках из чиновного племени» и «темном человеке на Невском проспекте».

По мнению одних критиков, роман Достоевского «Бедные люди» уступал сборнику рассказов Буткова «Петербургские вершины». По наблюдениям других, молодые беллетристы шли в ногу. О бедственном положении Якова публика узнала из повести Федора Михайловича «Слабое сердце», в которой сквозила слегка закамуфлированная история эксплуататора и цепного пса. Случился скандал.

В низкопоклонстве чаще всего уличали художников и поэтов, чей вкрадчивый язык доносился из глубины веков. Эдмон Спенсер отпускал масляные речи в адрес Елизаветы I, Ломоносов лебезил перед Елизаветой Петровной. Макиавелли припудрил Лоренцо II Медичи в «Государе», а Шекспир – Якова I в «Макбете». Услужливыми персонажами Уильям насытил лучшие пьесы – «Король Лир», «Отелло» и «Виндзорские кумушки».

Остерегайтесь сточной канавы

Казалось бы, какой прок от пустой и высокопарной аллилуйщины? Всем понятна истинная ценность волнующих дифирамбов, произнесенных в саду благоухающих сравнений. Разве это не затертый медяк, таящий скрытую вражду и заговор?

«Льстецы, льстецы! – нахлестывал Пушкин в эпиграмме «На Воронцова». – Старайтесь сохранить и в подлости осанку благородства». Как папаша Гулливера. Теккерей писал о Свифте страшные вещи: «Если вы были лордом, он наигрывал на мандолине и слагал в вашу честь гимны, но если, уступая в таланте, занимали равное с ним положение в обществе, он подстерег бы вас у сточной канавы и нанес предательский удар грязной дубиной».

Волшебные песни тешили сердце! Даже Александру Македонскому фимиам, разливаемый паркетными интриганами, «щекотал пятку тщеславия», представляя подвиги Геракла ничтожными в сравнении с его деяниями! За это он платил.

В конюшне императора Августа на дотационном овсе стояли в поэтической упряжке Вергилий и Гораций, готовые воспеть державные радения цезаря. Им отстегивали по высшему разряду. Польский культуролог Ян Парандовский писал, что римский эпиграмматист Марциал за гроши сплетал лавровые венки тем, на кого Гораций не повел бы и бровью за кошелек с золотом. И стал воплощением бесчисленной когорты талантливых нищих, на века покрывших свои имена ржавчиной позора.

Они сбивались в резвый и дешевый табун спеси, управляемый графоманом и дилетантом Меценатом. Понимая, что собственной рифмой бессмертия не обеспечить, он подкупал, подкармливал и подстегивал голодных коллег по перу. А наиболее отличившимся патетикам дарил по бартеру небольшие усадебки.

Порочной практике раболепия не было конца.

Соблазненный поместьем в Померании и дворянским титулом, обещанными государыней за курс философии, Рене Декарт навестил шведскую королеву Христину. Людовику XIV перепали оперы от Жана Люли и глобусы с благоговейными надписями от кардинала д’Эсте. Просвещенные умы понимали, что сила печатного слова дороже звука.

Кардинал Ришелье выложил за несколько рифмованных строк подхалиму Кольте 600 франков. Королева Анна Австрийская отстегнула из мошны за сонет 1 000 дукатов подлизе Мере, те же деньги получил от государственного советника Монторона Пьер Корнель, опубликовавший с утонченной припиской трагедию «Цинна, или Милосердие Августа».

Таким угловатым образом Монторон остался в истории, Корнель – посадил жирное пятно. И Лафонтен не отстирал платье: сочинил для министра финансов Фуке именную поэму «Адонис». Финансист испытал такой восторг, что обеспечил баснописца пожизненной рентой в 1 000 франков в год, обязавшись взять на себя и бытовые расходы. Нужно добавить, что «Адониса» Лафонтен сварганил в 37 лет – ровно в середине долгой жизни! Надо же, какая удача: «Ведь всякий льстец живет за счет того, кто благосклонно слушает его». 

Кукушка и петух

Искусство терпит поражение, когда услугой платим за талант. Негоже выглядит «товарообмен», в котором просвечивает гешефт: Марсель Пруст посвятил Леону Доде роман «По направлению к Свану» за то, что тот включил его в список Гонкуровских лауреатов.

«Гёте в Кампанье».jpg

Но не все лесть, что блестит прилагательными и эпитетами. Не беда, коли петух и кукушка хвалят друг дружку. Дружба Иоганна Генриха Тишбейна и Иоганна Вольфганга Гете не была бы широко известна, если бы поэт не опубликовал о художнике очерк, а тот в отместку на полотне «Гете в Кампанье» не изобразил друга на фоне итальянского пейзажа с руинами, переживающего духовный кризис выбора стези. Гете помаленьку марал холсты, изводил краски, но в конечном счете признал, что живописец из него никудышный.

Кроме взаимного уважения, ни слова чрезмерного поклонения не выказал Лев Толстой, когда вознаградил за понравившийся портрет Ивана Крамского прототипом художника Михайлова в романе «Анна Каренина».

«Кукушка и петух».jpg

Тут главное – не перегнуть палку. Издателя Павла Свиньина крепко подвел пластилиновый характер – уж больно стелился перед властями и отличался пристрастием к сенсационности. Им пренебрегали аристократы и сатиры. Охоту на него открыл публицист Вяземский, узревший в журнале «Сын Отечества» воздыхания об имении Аракчеева «Грузино», выраженные с «беспокойно преувеличенным патриотизмом».

У Пушкина к нему были личные претензии: как-то на балу Свиньин через губу отрекомендовал его некой девице. И стал в качестве расплаты прообразом Хлестакова в комедии Гоголя «Ревизор», написанной с легкой руки Пушкина. К слову, Свиньин, владея пером и журналом, где удобно сводить счеты, в драку не полез.

Я готов целовать песок

Никто не мог сравниться с Франсуа Жераром и Джорджем Ромни в искусстве варить изысканный нектар и по-лакейски хлопотать лицом. Жерар восстановил манеру «расфуфыренного» парадного портрета, прежде пресеченную Давидом, и с помощью мадам Рекамье добил старого учителя, получив приглашение подменить его «фотографическую» кисть. Ромни умением передать на полотне очарование и блеск увел клиентов у Рейнольдса и за 20 лет пропустил под своим прицелом толпу в 10 000 заказчиков!

Павел Свиньин.jpg

Австрийца Лампи старшего ценили за то, что он беззастенчиво приукрашивал господ. Итальянца Карла Бергамаско – за мастерство изображать дам на фотографиях нимфами, а рыхлых стариканов –энергичными кабанчиками. Уж Карл знал, как выстрогать из полена Буратино: наловчился ретушировать неровности рельефа и подчеркивать выигрышные выпуклости.

Никто не стыдился тиражировать грех, хотя еще Тацит не ставил в «Анналах» однозначные оценки: «В век порчи нравов, как отсутствие лести, так и чрезмерность ее в равной мере опасны». Эразм Роттердамский в «Похвале глупости» отметил положительные свойства порока, «ободряющего упавших духом, увеселяющего печальных, исцеляющего больных». Достоевский признавал в потоках лести половину правды.

И все-таки встречались те, кто отказывался ломать шапку ради щедрых бенефиций: Дега презирал комплименты непрофессионалов, Тютчев ненавидел панегирики, Верди не гнул спину. Если Джузеппе лишнюю минуту мариновали в королевской прихожей, он всем давал жару.

Петрарка на предложение Карла IV адресовать елейную эпистолу поставил условие: если удастся выкроить пару лишних минут, а императору – доказать миру величие духа. Гете на предложение Наполеона подарить побратиму Александру I какой-нибудь сонет или триолет парировал: «Сир, я никогда не делаю подобных вещей, чтобы позже не жалеть об этом». Он вспомнил о торопливом посвящении Наполеону «Героической симфонии», которую впоследствии Бетховен выскоблил из истории.

Император Франции преподал в препарируемом грехе урок столь высокого мастерства, что, однажды угодив в помойное корыто, отмыться не успел. Он как-то поделился сокровенными мыслями с Арманом де Коленкуром: «Когда мне кто-нибудь нужен, то я не очень щепетильничаю и готов поцеловать его в …».

«Льстецы» Брейгеля-младшего.jpg

Еще два века назад сей адрес изобразил Брейгель-младший на полотне «Льстецы», а «Госполитиздат» при издании «Мемуаров» императорского сподвижника указать не посмел. Лишь полвека спустя секретную купюру расшифровала книжная фирма «Русич».

И хотя контекст несколько изменен, смысл остался прежний: «Я поцеловал бы задницу человека, нужного мне позарез». О Коленкуре автор Десмонд Сьюард не обмолвился ни словом. Значит, даже Наполеон не был всемогущ, коли соглашался целовать песок… Этот мелкий пакостник как-то признался Талейрану: «Я очень дурной человек и могу заверить вас, что без малейших угрызений совести сделаю то, что весь мир назовет бесчестным».

Таков был государь Европы! Первый среди шаркунов, лизоблюдов и задолизов.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале