просмотров 471

Как великие писатели, композиторы и мыслители самозабвенно творили мерзости

Опубликовано: 15 Ноября 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие писатели, композиторы и мыслители самозабвенно творили мерзости
Наказание Марсия

Мейербер познакомился с Вагнером во времена, когда тот искал убежища от кредиторов в Париже. Оценил талант, предоставил защиту, 10 лет помогал финансами. А потом прикрыл богадельню. Рихард Вагнер, конечно, был тип неприятный, но и Джакомо Мейербер – жук отменный! Кто, как ни он, перед премьерами задаривал презентами газетчиков, спаивал клакеров и «меломанов», распевавших на улицах хиты еще не прозвучавших со сцены произведений. Нельзя сказать, что на Олимп он взошел с мясницким ножом, но благодушие к коллегам распылял в моменты, когда сталкивал их в омут с камнями на шее. Его не любили многие. В том числе злопыхатель Вагнер, видевший корень своих проблем в плетении интриг удачливого Мейербера. От него можно было ожидать любого фокуса. Журналисты распускали слухи, будто после его премьер вспыхивали эпидемии холеры: «Он не музыкант, а дьявол, заброшенный во Францию из ада». Мейербер не оправдывался, примеряя на себя любой рекламный бред.

Однажды Вагнер заметил недруга на собственном спектакле и заискрил. Когда же ему доложили, будто тот пришел без оружия, еще пуще воспламенился: «Вот негодяй!». Горячий и ершистый Вагнер не раз терял друзей, например вусмерть рассорился с Ницше, когда ушел в услужение к баварскому королю. Философ ужалил в отместку побольнее – предпочел его героической музыке романтические напевы Бизе.

Вот шкуры

Таланты не терпят конкуренции. Ну кто еще мог повторить фразу Рафаэля Сабатини, сочинителя пиратских историй о капитане Бладе: «Мне безразлично, что другие напишут романы лучше моих, но я ненавижу того, кто поймает больше рыбы». Сомнительное хладнокровие писателя-рыболова, мало почитаемого при жизни и после нее.

По словам литератора Гельвеция, «соревнование производит гениев, желание прославиться порождает таланты», а вражда учиняет в своре собак кровопролитную грызню. За первую строчку в рейтинге оппоненты бранятся в печати, лягаются в присутственных местах и отвешивают словесные пощечины в общественном пространстве. Сводят счеты, гнобят, рвут в клочья, топчут ногами. И все это достойные, уважаемые лица с завидной судьбой и магнетическим взором!

Суд царя Мидаса.jpg

А кто, как не они, знают, чем заканчиваются состязания в интеллектуальной сфере. С речного божка Марсия, дерзнувшего перепеть Аполлона, содрали шкуру; царя Мидаса, отдавшего лавровый венок парнокопытному хаму Пану в инструментальной дуэли с Аполлоном, удостоили ослиных ушей.

Так сживали противников со свету не только в предгорьях Олимпа.

Взаимное неприятие талантов зачастую выходило за рамки приличия. То, что Стивенсон дразнил Уитмена «большой лохматой собакой, спущенной с цепи», Флобер звал Жорж Санд «толстой коровой, полной чернил», а Гербер Уэллс говорил о Бернарде Шоу как о «ребенке-идиоте, орущем в больнице», – это полбеды.

Исчадия ада, а по совместительству выразители национального духа, несли о соратниках такое, что хоть всех в психушку! Они, крошившие в словесных жерновах мертвых и живых, подобно греческим богам наводили ужас в окрестностях Ойкумены.

Марк Твен и Джейн Остин.jpg

Бернард Шоу презирал Уильяма Шекспира до такой степени, что вскрыл бы могилу и забросал останки камнями; Марк Твен размозжил бы череп Джейн Остин ее берцовой костью, а лорд Байрон живьем снял бы кожу с Джона Китса, «потому как не имел больше сил терпеть его идиотизм».

Не мудрствуя лукаво

Степенные миссионеры, речистые пророки, светочи просвещения, бравшие крепости словом, а не штурмом, были хуже злобных пауков в банке! Мыслители, все одного поля ягоды, сплелись в клубок ядовитых гадов! Никто не хотел уступать кресло у камина! Поль Гольбах не сошелся с Дидро и д’Аламбером, с Юмом и Вольтером.

Кто из великих на старости лет косил под малолеток
читайте далее

Распри и расколы начинались как с мелочей, так и с принципиальных разногласий. Полагаясь на завидное красноречие, Шопенгауэр заманивал студиозов Берлинского университета в свою аудиторию, выкрадывая их у Гегеля. И проиграл: косноязычный Гегель пользовался несомненной популярностью, и краснобай остался с кучкой адептов в пустом актовом зале. Огюст Конт, отпочковавшись от Сен-Симона, навешал патрону собак на шею и обосновал намерение вести самостоятельный Курс позитивной философии юношескими обидами: «Он держал меня в черном теле, присвоил львиную долю славы, причитавшуюся мне по праву».

Письма Сабины Шпильрейн.jpg

Юм прогнал Руссо, Юнг повздорил с Фрейдом. На Международном профильном конгрессе в Мюнхене австриец и швейцарец при попытке поделить мир психоанализа сцепились друг в дружку, словно нильские крокодилы! Но еще раньше гениев психиатрии развела юная шизофреничка Сабина Шпильрейн, попавшая в лапы Карла Юнга. Вправляя мозги сеансами психоанализа, доктор зашел за красные флажки: дева помыслила завести ребенка, а врач вспомнил о своей семье. И грянул гром.

Юнг оповестил Фрейда: «Пациентка устроила неприличный скандал, ибо я отказался зачать с ней ребенка. Как теперь жить с этим?!». Фрейд не нашел ничего лучше, как напечатать «Заметки о любовном переносе», в которых, не называя героев драмы, пропесочил парочку, вкусившую на больничной кушетке запретный плод.

Юнг, Шпильрейн, Фрейд.jpg

Сабина пыталась развести медведей на узком мостике, но неудачно. Кстати, Зигмунд Фрейд не примирился и с Пьером Жане, с которым делил Боливара. Его зять Эдуард Пишон предложил 81-летнему Фрейду выкурить со старым ковбоем трубку мира, но тот даже не ответил на письмо. Видите ли, он смолил сигары! В дневнике оправдывался: «Я хотел вначале сообщить, что неважно себя чувствую или более не изъясняюсь по-французски, а он ни слова не понимает по-немецки».

Не зная о деталях, 78-летний Жане приехал в Вену, постучал в дверь. Камердинер извинился: «отец психоанализа» не примет его никогда!

Как Гюго шляпу съел

Бетховен и Гёте.jpg

Эпохальная встреча Бетховена и Гете на водах чешского курорта в Теплице не предвещала всемирной заварушки. Сначала две равноценные исторические фигуры с возрастной разницей в 20 лет благодарили судьбу, сведшую их вместе. Маэстро и Трагик отмачивали в термальных водах болячки и вкушали лечебное пиво, внимали красотам ландшафта и услаждали слух беседами о нетленном, пока не произошел тарарам, отвлекший Европу от неугомонных домогательств Наполеона Бонапарта.

Итак, во время прогулки по парку высокочтимые господа заметили приблизившуюся к ним австрийскую императрицу в окружении камарильи. Уклониться от соприкосновения не представлялось возможным. Гете предложил прижаться к обочине и оголить в поклоне головы. Бетховен отказался ломать шапку. Проследовал напрямки, свидетельствуя, кто на свете всех милее.

Так столкнулись лбами либеральный демократизм и традиционное почтение к монархии. Задиры обменялись уколами: «Я думал встретить царя поэтов, а нашел поэта царей». – «Бетховен – малоприятная и совершенно необузданная личность. Он утверждает, будто этот мир отвратителен. Однако вынужден заметить, что присутствие Бетховена не делает мир более привлекательным».

Важные господа с презрением разошлись. 40 лет спустя схлестнулась другая парочка титанов: Виктор Гюго накинулся на Джузеппе Верди. Поставив «Риголетто» по пьесе «Король забавляется», Джузеппе получил от автора судебный иск за искажение сюжета. Наслушавшись сплетен, Гюго поторопился заарканить маэстро и потом давился, пока доедал шляпу – приносил итальянцу извинения. Остался горький осадок.

Ответное перо в бок

Зато он успел навестить умирающего Оноре де Бальзака, с которым собачился последние годы. Узнав о тяжелом состоянии автора «Человеческой комедии», Гюго, будучи в гостях, незамедлительно поспешил к больному. Бальзак, травмировавший ногу, страдал от гангрены, уже не мог читать, писать, говорить. «Он лежал на кровати, опустив голову на груду подушек, – вспоминал Виктор. – Был похож на Императора. Я поднял одеяло, взял за руку…».

К слову, из четырех господ, несших надгробный покров, кроме Гюго, никто не являлся другом усопшего, а Сент-Бев был заклятым врагом.

В среде писателей случались подобные вещи: за гробом Монтескье шел лишь один представитель литературного мира – Дени Дидро.

Чтобы выкосить вокруг себя пышный сад, нужно вырубать друзей планомерно. Ирландский беллетрист Левер открыто высмеял книгу Диккенса со знаменательным названием «Наш общий друг» после того, как его попросили покинуть журнал «Круглый год», напечатавший бездарную повесть «День в седле». На объяснения Диккенса, что тираж «быстро и безудержно падает» из-за пустой писанины, Левер всадил в бок редактору ответное перо: «Просто противно; каждый из его героев по-своему омерзителен и гнусен».

Золя и Сезанн.jpg

На Эмиля Золя напали группой. В «Манифесте пяти», напечатанном в «Фигаро» после публикации «сельскохозяйственного» романа «Земля», наглецы с «чувством отвращения отреклись от «ублюдка». Обличили классика в цинизме, натурализме, аморальности. Забыв о том, что один из них, Боннетэн, прославился порнографическим романом «Шарло забавляется».

Золя ни у кого не спрашивал разрешения, вбивая кол в обезличенную крестьянскую массу или бросая персональный камень в близкого человека. Им стал Поль Сезанн, с которым писателя связывала многолетняя дружба. Отношения оборвались в 1886 году, когда художник узнал себя в герое романа Золя «Творчество». Сезанн не снес того, что стал прообразом Клода Лантье, эгоиста и неудачника, повесившегося под лестницей.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале