просмотров 425

Как великие писатели творили на манжетах, застиранных скатертях и гранитных парапетах

Опубликовано: 12 Апреля 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие писатели творили на манжетах, застиранных скатертях и гранитных парапетах

Однажды на вопрос, почему творческая пауза затянулась, писатель Николай Гоголь ответил: мол, так устроен человек, комфортные условия для занятий препятствуют работе! И рассказал о случае, происшедшем в Италии: «Между городками Дженсано и Альбано стоит жалкий трактир с бильярдом, где вечно гремят шары и слышится разговор на разных языках. Все проезжающие мимо останавливаются здесь. Я в то время трудился над первым томом «Мертвых душ», и эта тетрадь была со мной. Вошел в кабак, уселся в угол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при невероятном шуме, беготне прислуги, в душной атмосфере забылся удивительным сном и с редким воодушевлением написал целую главу… Теперь же никто не стучит, и не жарко, и не дымно...».

Конечно, большинство литераторов предпочитали выдавать шедевры в покое, нежели кроить нетленные образцы искусства у бездны на краю. Эстет Теофиль Готье, поборник изысканного уюта, не заказывал ветер, чтобы пожать бурю, но мог закатать рукава на острие штыковой атаки – закончил несколько глав романа «Капитан Фракасс» среди типографского грохота и суеты, а «Клуб гашиша» – в чаду притона! А где еще кропать о наркоманском шалмане, как не в хмельном дурмане?!

Теофиль Готье.jpg

Готье брал чистый лист бумаги и набрасывал первые предложения. «Во фразах моих я уверен: каждая из них, как кошка, упадет на четыре лапы, а вслед за первой пойдут другие», – писал он.

Николай Гарин-Михайловский, всю жизнь мыкавшийся по свету в угаре рискованных предприятий, обычно отправлял в редакции рукописи с захудалых станций, состряпанные на коленке: в телеге, вагоне, каюте. Стихи из цикла «Весна» поэт Позднего Возрождения Агриппа д’Обинье слагал в окопе, торговец скотом Алексей Кольцов сочинял ночью, сидя верхом на лошади, Роберт Бернс вязал вирши за плугом! Эдинбургская знать зазывала романтического пахаря в аристократические гостиные, но вскоре охладела к экзотической диковинке, и Бернс вернулся в деревню.

В мясорубке музыки, пения и перебранок, среди суматохи и сумятицы художник Рембрандт ван Рейн коротал время в компании разговорчивых крестьян, лавочников и ремесленников. Сказочник Гофман с пером в руках засиживался в берлинских кабачках, а Доусон в хаосе мышиной возни хлестал в кафе абсент и украшал салфетки легкомысленными стихами.

Анри де Тулуз-Лотрек.jpg

Как охотник на перепелок, Анри де Тулуз-Лотрек, вращавшийся в парижском хороводе, вскидывал грифель-ружье там, где его настигло вдохновение или на глаза попадался замысловатый сюжет, – на танцевальной веранде, в кабаре, на вечернем бульваре. Годилась даже горелая спичка, и он скрежетал ею в дневниках или на застиранных скатертях.

В скорострельности ему не уступал король оперетты Иоганн Штраус-младший. Ловко перебежав дорогу отцу, он не прятался в его тени. Главная задача – перебить авторитет папаши. Заводная белка в колесе вертелась в бешеном ритме: в карете и отеле, в пивном ларьке и на любовном свидании. Скрипичный ключ всегда был взведен, как курок. Если музыкальная фраза или бравурная мелодия настигали его в постели, композитор разбивал нотный стан на подушке, если во время вечеринки или банкета – на обеденном меню и манжетах. Жестких, накрахмаленных, с большой полезной площадью.

Наш пострел везде поспел

На выцветшей манжете рубашки Михаила Булгакова можно прочесть послание: «1922 год. 19 сентября я писал на манжете единственному человеку, который поддержал пламень во мне. Я этого никогда не забуду. Михаил Булгаков». Возможно, оно адресовано писателю Юрию Слезкину, с которым Михаил Афанасьевич работал во Владикавказе и о ком упоминал в повести «Записки на манжетах»?

Манжета Булгакова.jpg

Оставлял пометки на отворотах и Анатоль Франс. Он не делал культа из ровно нарезанной и упакованной в стопки белой бумаги. Писал на чем придется, как Уильям Теккерей или Людвиг Минкус. Они конспектировали озарения на визитках и поздравительных открытках, счетах в ресторане и конвертах, театральных и пригласительных билетах. Оставляли каракули на полях книг. Особенно Теккерей. Сохранив художественные навыки, он иллюстрировал письма.

Любую мысль, пришедшую в голову, – научную идею или бессистемный бред – философ Иммануил Кант фиксировал на случайном информационном носителе, подвернувшемся под руку, – газете, счете от бакалейщика, академическом письме и т. д. Часто в качестве «блокнотов» использовались страницы чужих научных трудов, и потому университетские лекции по логике он читал по учебнику Майера, а метафизику – по книге Баумгартена. Эти и другие солидные тома были испещрены тысячами пометок. Например, только записи в «Логике» Майера составили содержание 16-го тома академического собрания сочинений Канта! А все черновые наброски заполнили 10 (!) томов. На чем только не творили таланты!

Михаил Врубель.jpg

Радикальный художник Михаил Врубель мог заклеить участок картины с непросохшей масляной краской газетными ошметками и заново взяться за кисть, а Пабло Пикассо, не обнаружив свободного холста, – намалевать музыкально-винный натюрморт прямо на полотне Модильяни! Самый что ни на есть подручный материал.

Из обрезков бумаги младший лейтенант 67-го пехотного полка Фрэнсис Скотт Фицджеральд начал формировать роман «По ту сторону рая»! Урывками. Свободного времени в тренировочном лагере «Шеридан» оставалось мало, ибо в его жизни уже появилась Зельда Сейер, с которой предстояло наломать немало дров.

Во время знакомства у них состоялся примерно такой разговор:

– Кто вы, мой милый?

– Наверное, я великий писатель.

Владимир Набоков.jpg

Художник эпохи Северного Возрождения Николас Хиллиард размещал портреты на пергаментных листах для игральных карт, а Владимир Набоков записывал отдельные отрезки романов на карточках для библиотечного каталога. Мельчайшие подробности крохотных миниатюр можно было разглядеть только под лупой. Одна серия – одна колода. Листы Набокова вмещали примерно 500 слов. Карточки аккуратно складировались в коробку. Один ящик – один роман.

Работал Набоков не согласно выстроенному плану, а схематично – сценами, кусками, фрагментами. Из них и монтировал отдельные главы, как мозаичное полотно из отдельных плиток. Работал стоя, сидя, лежа: у конторки, в кресле, кровати, машине. Например, роман «Лолита» он набросал за заднем сиденье авто: «Там нет шума и отвлекающих факторов». И так до обеда, а потом шел ловить альпийских бабочек.

С зубилом на берегу Сены

Джейн Остин, автор шести знаменитых романов, таких как «Гордость и предубеждение», не имела отдельной комнаты, где бы могла свободно предаваться творчеству. Вечно кто-то топтался в семейной гостиной или мог внезапно появиться здесь и застать ее за неприглядным занятием – сочинительством.

Джейн Остин.jpg

Джейн приловчилась кропать на отдельных бумажках, которые легко было прятать за диванную подушку. Дело осложнялось тем, что она не могла целиком сосредотачиваться на литературных идеях, ибо приходилось нести хозяйственную вахту по дому: «Не представляю, как можно сочинять, когда в голове вертятся бараньи котлеты и ревень».

В отличие от Джейн Эмили Дикинсон жила в собственной комнате на втором этаже, но, будучи столь же пуглива и застенчива, рифмы сплетала на бумажных лоскутках и укрывала в ящиках комода. После ее смерти родственники нашли тысячу стихотворений, ставших настоящем национальным достоянием! Не меньшим, чем строки гимна США, начертанные адвокатом из Балтимора Френсисом Кеем на обороте конверта! Случай из ряда вон, как и стихи Надежды Кохановской на старых ротных донесениях отца, эпизод пьесы драматурга Тадеуша Риттнера на пачке с книгами или осенний пейзаж начинающего импрессиониста Поля Серюзье на дне деревянной коробки из-под кубинских сигар.

Ретифа де ля Бретона.jpeg

Но затмить «творчество» Ретифа де ля Бретона не удалось никому. Не беря в учет даже то, что он издал 200 томов. В Париже его знали все. Это он возобновил издание «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера, прерванное из-за отсутствия бумаги и картона. Бретон добыл требуемый материал из вороха хлама, собранного с помощью парижских старьевщиков и тряпичников! Мусорная сделка прославила его.

Не менее уникален и второй случай. Ратиф оставил после себя так называемый дневник на каменном парапете, протянувшемся вдоль Сены. На островке Сен-Луи, расположенном за собором Нотр-Дам, с давних пор селились поэты и писатели. Однажды во время вечернего променада Бретон явился сюда с зубилом и молотком, чтобы в каменных скрижалях увековечить знаменательные события своей жизни – любовные похождения, веселые и мрачные даты. Это странное увлечение продолжалось несколько лет. Каменная книга, таившая непонятные символы, тревожила парижан. Расшифровка послания каменотеса была делом безнадежным, поэтому многие набивались в друзья, чтобы во время очередной прогулки по набережной составить ему компанию. О чем бы ни шел разговор, он сводился к беседе о вечности.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале