просмотров 614

Как великие плодили фейки

Опубликовано: 28 Июня 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие плодили фейки
Барон Мюнхгаузен

Бумага все стерпит, а читатель простит за липовые книги, кормление солеными враками, сдобренными перченой брехней. Ведь это уму непостижимо, как нас обул Дюма со своими тремя мушкетерами, в реальной жизни не хлебавшими лиха из одного чана; как подковали Скотт и Шекспир, обвели вокруг пальца Гриммельсгаузен и Рабле! Творцы, занятые созидательным трудом, лгали, создавая надуманную возвышенную и поэтическую гармонию, не имеющую в природе аналогов, а мы с упоением съедали беллетристическую утку, доверяя кулинарным способностям авторов. Но почему, имея возможность применить документальные источники, они отказались от якоря, способного контролировать фантазию и удерживать от соблазна покривить душой и пренебречь абсолютной достоверностью?

Таким якорем у Шекспира были «Хроники Холиншеда», изданные в 1577 году. Он пробовал быть честным и сознательно дублировал наиболее сочные места авторитетной летописи. Но вот беда, Холиншед состряпал анналы как попало, и потому «британские утки» вышли под толстым слоем вымысла. Дичь досталась Вильяму с дробью, крошившей читателю зубы.

Мушкетеры Дюма.jpg

Например, выуживая из «Хроник» Макбета, Шекспир не продезинфицировал и не просушил негодяя на солнце. Более того, в сыром виде шотландский король показался драматургу не вполне законченным ублюдком, и он навесил на него чужие грехи. Позже Шекспир повторился – к мрачной совести английского монарха Ричарда III подмешал иноземную горсть сажи. Для контраста.

«Позорище» как источник мудрости

Геродот признавался, что при работе над храмовыми хрониками, письменными источниками или надписями на стелах тщательно копировал материалы, тасовал их, а затем выбирал наиболее надежные. Значит, среди них встречались и наименее. И отметил это не безусый школяр, а матерый человечище, боровшийся с окаянными свистунами и цицеронами.

Тацит сомневался в точности событий эпохи Гомера, Карамзин не ручался за времена Добрыни Никитича. Правду можно убить, недосказать, изолгать. Изменить историю мог зазевавшийся писец, а то и подделать текст в угоду каким-либо целям или восполнить утраченный материал по собственному разумению.

Как много кануло в обрыв вечности, как мало осталось под ногами утрамбованной почвы. Сожжены свитки Александрийской библиотеки, клинописные сокровища египетских фараонов превращены в пыль, в тлен – память индейских племен. Вместе с Москвой сгорел единственный экземпляр древней поэмы «Слово о полку Игореве», чудом уцелел в архивах Петрарки единственный в мире словарь половецкого языка…

Ганс Гриммельсгаузен.jpg

Спустя шесть лет после смерти Шекспира народился еще один литературный враль и поддельщик – Ганс фон Гриммельсгаузен. Рубака-парень университетов не кончал, ибо воевал в тридцатилетней войне, а вот славу полиглота заслужить умудрился. О его шумном романе «Симплициссимус» в Германии говорили много, воздавая хвалу необыкновенным знаниям.

В самом деле, нелегкий труд Гриммельсгаузена сверкал бездной премудрости и многочисленными отсылками к блестящим философам. «Палатой ума» писателя заинтересовались ученые мужи, но не продвинулись ни на шаг в установлении авторства настольного романа, опубликованного в 1668 году. Ганс писал под псевдонимом, и его имя удалось установить лишь в XIX веке!

Так вот, Бехтольд и Курц утверждали, будто он «владел большой библиотекой» и языками, а Келлер и Бобертаг признали полным неучем, допускавшим элементарные ошибки в цитатах и мелочах.

Выяснилось, что удивительные факты и навязчивая ученость, коими пересыпан «Симплициссимус», автор надергал из фолианта итальянца Томазо Гарцони «Всеобщее позорище, или Торжище и сходбище всех профессий, искусств, промыслов и ремесел», изданного в 1585 году.

Вот и получается, что Ганс, как Вильям, вычерпывал из «Хроники», вынимал из «Позорища» россыпи погрешностей, не проверяя источники, факты и цитаты. Впрочем, бывший ландскнехт ничего не скрывал: мол, никаких наук не изучал, сроду ничему не учился и ничего не знал и в итоге «вырос неотесанным грубияном, идиотом и невежественным ослом».

Как Скотт водил за нос

Библиографы заметили, что в программном произведении «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, не соблюдая размера оригинала, переводил латинские и греческие стихи с нарочитой неточностью. Известный критик Робертсон заметил, что поэтические эпиграфы шотландского лесоруба Вальтера Скотта, пристроенные к главам его романов, приводят читателей в недоумение. Скотт согласился с замечанием: «Эти отрывки иной раз цитировались по книге, иногда на память, но большей частью представляли собой чистую выдумку».

Гаргантюа и Пантагрюэль Рабле.jpg

Образно говоря, Скотт водил за нос нашего брата, когда под стихотворным анонсом ставил название несуществующего произведения или имя выдуманного пиита. Да стоит ли обращать внимание на шотландского куплетиста, которому пришлось осваивать совершенно новый жанр – исторический роман, где переплетались истина и быль.

Вот какого рода объяснения давал он в предисловии к «Айвенго»: «Я не пытаюсь соблюсти полную точность ни в отношении одежды, ни тем более в значительно важнейшей области языка и нравов». И далее: «Я нисколько не перешел пределы свободы, на которую имеет право автор художественного произведения».

Как просто перекроить историю. В «Орлеанской деве» Фридрих Шиллер вывел образ Агнессы Сорель в том качестве, в каком она занимала королевскую постель. Но цензора не удовлетворяла эта дама в качестве любовницы, и он зачислил ее законной супругой короля! А как же крошка Мария Анжуйская?

Пока разобрались, прошло время. Сложнее обстояло дело с курьезом историка культуры Жозефа Дельтея – у него бедная Жанна д’Арк уплетала еще не привезенную конкистадорами из Америки бульбу под звуки еще не сочиненной «Марсельезы»! А вот премиленький конфуз Бернарда Шоу: герои «Цезаря и Клеопатры» рассуждали об империалистической политике Англии, еще не совершившей ни одного колониального шага за пределы Ла-Манша!

Ложь Верна

Вышеуказанные нелепости Скотт вставлял умышленно, но иногда результат творческого процесса подрывала природа «случайных цифр». Например, в разных изданиях романа «Путешествия Гулливера» с датами происходили прескверные перерождения. Свифту постоянно делали замечания: мол, когда ты с ними определишься? Тот скрипел зубами и клеймил наборщиков. Действительно, на их совести много несуразностей.

Одна из оплошностей выглядела так: Гулливер отплыл из Англии 5 августа 1706 года и вернулся в Даунс 16 апреля 1710 года… «после пяти с половиной лет отсутствия». Этот удар в спину сразил писателя – всем было ясно, что он сам не удосужился сложить пальцы на одной руке.

А вот демонстрация торжества авторской невнимательности в датах Жюля Верна: действие романа «Дети капитана Гранта» начинается 26 июля 1864 года, однако в книге «Таинственный остров», согласно рассказу Айртона, следует, что лорд Гленарван со спутниками начал путешествие десятью годами раньше, и Айртон провел на острове Табор вместо двух лет двенадцать. Мелкая рыбешка нелепостей на этом не кончается: в романе «20 000 лье под водой» капитан Немо предстает крепким орешком, а в «Таинственном острове» – дряхлым стариком, хотя между событиями прошло не более пары лет.

Вот эту чехарду, выдаваемую за подлинность, Дефо называл «лживой правдой». Он и глазом не моргнул, когда Робинзон Крузо, пробравшийся на потерпевший крушение корабль, сначала снял кафтан, а потом «отправился в кладовую и набил карманы сухарями».

За золотым столом сидели

«Это возмутительно! – шептались при французском дворе. – Мольер за одним столом с Людовиком XIV!» Да, это невозможно. Король Франции и король шутов не могли сидеть бок о бок. Но их усадили силком живописцы Жером и Энгр. Так уж вышло, что они, доверившись интимным наблюдениям горничной Марии-Антуанетты, изобразили драматурга, по штатному расписанию являвшегося придворным обойщиком, на короткой ноге с монархом.

Мольер у Людовика. Энгр, 1857 год.jpg

Случай с Мольером отдает элементарной бытовухой. Ну, присел с краю… и в истории! Можно сказать, подфартило. Как барону Карлу Фридриху Иерониму Мюнхгаузену: сболтнул лишнее – и в энциклопедии! Участник русско-турецкой войны 1735–1739 годов, курский соловей и остряк, враль и хвастун, этот саксонский барон в романе Валентина Пикуля «Пером и шпагой» упоминается в начале битвы под Гросс-Егерсдорфом. И больше – ни полслова.

Вероятно, оттого, что оказать честь русскому оружию барон не стремился, а, может, его там и не было вовсе? Мало ли где его не было вовсе? Иначе бы мы узнали о том, как Мюнхгаузен сражался под прусской деревенькой, на узкой равнинке, поросшей ольхой, ежевикой и развесистой клюквой… Рубил ее наотмашь, а в стороны разлетались дикие утки, фаршированные свежими яблоками августовского урожая.
Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале