просмотров 404

Как великие прожигали свою жизнь

Опубликовано: 22 Мая 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие прожигали свою жизнь
Картина Тома Кутюр «Римляне времен упадка»

В XIX веке иллюстратор Морис Лелуар выпустил на потребу салонной публики роскошно оформленную книжку «Галантный век, или Жизнь великосветской дамы», посвященную аристократическому быту. Руководствуясь возвышенным стилем, в первом же абзаце он поведал, как бог солнца Феб, осыпав Париж золотой пудрой света, устремил бег к окнам юной графини де Лимэй и отпугнул Морфея. Прелестную парижанку ожидало посвящение в Кавалерственные дамы ордена Казармы, организованного молодыми блудодеями для оживления офицерских буден. Для графини это был выдающийся день – по заведенному правилу регалии новообращенной вручал канцлер Эварист Парни при стечении верных оруженосцев и сговорчивых дам. Устав ордена Казармы отличался от кодекса ордена Расточителей не каким-нибудь заурядным фасоном, а принципиально – гулять дозволялось, не просыхая, но при этом возбранялось проматывать отеческое имущество до последней нитки. А в остальном – все едино! Соратники поэта клялись устраивать загулы, пуская здоровье в распыл, и волочиться за красотками, изощряясь в стихоплетстве.

Пpueм Кавалерственной дамы в Орден Казармы.jpg

Эти деяния напоминали милые шалости на поляне близ Версаля, проводимые по обоюдному согласию и без нанесения нравственных увечий. И хотя в перерывах между оргиями непременно появлялся моралист с прутиком, ряды отдыхающих крепчали, а стада тучнели. Один из них, философ Шарль Монтескье, с иронией вопрошал, почему же Данте «героев праздности разместил средь мучений ада, а не внес в число блаженств рая», ведь посмотрите сами, виверы – поклонники безмятежных попоек – виновны лишь в том, что не желают прозябать в серости и унынии!

Приготовьте посуду – я все это буду бить

Певец чувственной неги Эварист Парни начинал биографию, как и полагается, с беззаботных пирушек, устроенных во имя культа земных благ и упоения жизнью. Что и говорить, он выбрал трудную стезю, восславленную дурманом «легкой» поэзии. Проходя мимо, Вольтер обидел трубадура взглядом и упрекнул в том, что версификатора постигнет горе, если он останется только поэтом пиров и грусти томной.

Эварист Парни.jpg

Парни намек понял: смешал сердечные сентенции с грубиянским фольклором, припорошил эротику неприкрытым цинизмом – и жахнул из всех орудий. Сборник «Любовные стихи» просветителю понравился: ну это же другое дело! Он сравнил Эвариста с древнеримским Тибуллом, и, «в гроб сходя, благословил».

Тем временем где-то за пределами Ойкумены проснулся лицеист и откликнулся на родственные ритмы в бубен. Не было ничего краше этих элегий. Пушкин копировал француза в сочинительстве, проведении культурного досуга и использовал его в качестве мерной палочки – невского ординара при квалификации таланта: назвал Батюшкова последним «российским Парни», а Баратынского – способным «превзойти Батюшкова».

Но все течет, и вот уже в «Евгении Онегине» появилась строфа, будто «нежного Парни перо не в моде в наши дни». Мол, слишком быстро Эварист скользит с вершин преодоленных вниз.

А потом Пушкин и сам попался на обличительный крючок историка Михаила Погодина: «Его встретишь только на балах. Так он протранжирит всю жизнь, если только какой-нибудь случай или необходимость не затащат его в деревню». Так и случилось, когда пиит, укрывшись от чумы в Болдино, совершил много полезного для отечественной литературы.

На одного труженика всегда приходилась пара лоботрясов, возносивших порочные забавы над земными благами. Вначале они обещали кутить весело, добродушно, со всякими безобидными выходками, а затем просили «приготовить посуду, тарелки, чтобы все это бить…»

Гедонисты говорили, что созданы для наслаждения, эпикурейцы – для плотских радостей, сибариты – для житейской услады. Не все ли едино?

Дальше всех зашли сластолюбивые сибариты с разнузданным нравом. Они даже петухов выдворяли за черту города, дабы те не нарушали священную дрему.

Нырнул в Содом и Гоморру

Пристрастие Овидия к животным утехам принудило отца поскорее женить сына и вырвать из среды ветреных сверстников, прожигавших жизнь в безделье и поклонении любви. Однако поэт, женатый трижды, так и остался жертвой похотливости. Не он ли сочинил «Любовные элегии», ставшие своеобразными рекомендациями для юношей и девушек, как удержать возлюбленную и освободиться от тягостной привязанности?

Врачи советовали ограничить широкую мозговую деятельность Блеза Паскаля радикальными мерами. Дескать, только солнце, воздух и вода! И папаша отвлек его от пристрастия к математическим наукам инструментами с обратной резьбой – попросил друзей опутать того амурами и телесными восторгами. Блез дал слабину и с головой окунулся в Содом и Гоморру! Еле извлекли назад.

Отец Эжена Сю, главврач императорской гвардии Наполеона, трижды изгонял парня из Парижа за постыдные проделки в группе разнузданных мажоров. Став наследником фантастического состояния, модный писатель морских романов продолжал жить на широкую ногу. Жуир, повеса, бонвиван. Он учинял греческие оргии, курил опий, выкидывал номера и красиво скучал. Как лорд Байрон, Кольридж, Мериме.

Шагреневая кожа.jpg

Фельетонист Александр Амфитеатров рассказывал, как отводил душу в компании с Власом Дорошевичем, а тот повествовал о ночных посиделках в ресторациях с Шаляпиным. Их «упрекали солидные люди», что гуляют, мол, жизни не жалея. «Не смею отрицать: гуляли шибко», – признавал Амфитеатров. С цыганами, громким пением, боем посуды. Так они обмывали гонорары, отмечали творческие успехи или заливали тоску.

Да мало ли чего.

Увязали в безделье Крылов, Батюшков, Дельвиг. Порой, высунувшись из окна, наследник баснописца Лафонтена просто считал ворон.

Никому не удалось вынуть из постыдного болота Алексея Апухтина. Как бы ни были малы размеры его поэтических владений, он явил-таки образчики истинной поэзии. Разносчик исключительно интимных переживаний, органически чуждый всему, что не касалось «ласк милой», решительно ничем не интересовался, вечно испытывал денежные затруднения, прибегал к займам, а позже набрал вес и не сползал с дивана. Алексей Николаевич просвистел жизнь в среде золотой молодежи, как бальзаковский Рафаэль де Валентен из «Шагреневой кожи» Бальзака или Дориан Грей из «Портрета» Оскара Уайльда, не понаслышке знавших составные сладкой жизни.

Танцуй, пока молодой

Хотя Эпикур призывал соизмерять физиологическое ликование с возможными последствиями, Мишель Монтень в «Опытах мудреца» исказил его предостережение: «Самый ценный плод здоровья – возможность получать экстаз». То есть танцуй, пока молодой!

Граф Уилмот.jpeg

Как вспоминал известный литературный критик Сэмюэль Джонсон, Джон Уилмот «погубил юность и здоровье чрезмерным сладострастием». В 33 года его сожрал сифилис: нос провалился, зубы выпали, но перед смертью автор острых эпиграмм, едких эссе и непристойных стихов, написанных в высокопарной тональности, успел покаяться. Он занял в истории Британии прочное место сочинителя высшего ранга – первого известного ученым порнографического литературного произведения «Содом, или Квинтэссенция распутства».

Отъявленного циника, любителя веселых каверз, грязных розыгрышей, шокировавших чопорный аристократический Лондон, порезали бы на ремешки, если бы не титул графа Рочестера. Уилмот прожил ярко, кратко и звонко – в череде фейерверков и карнавалов, застолий и веселья, кутежей и флирта. Как в охапке разноцветной мишуры.

Его «туалетную драму», все еще радиоактивную и сохранившуюся в единственном экземпляре, зачитывали до дыр и передавали из рук в руки, жгли, кромсали и подвергали стихийным бедствиям. Тартюфы отворачивались от скабрезного бестселлера, но все поголовно хотели знать, до каких пределов распространяется неограниченная свобода, что из себя представляет тотальный разврат и каковы последствия вседозволенности.

Впрочем, умудренные опытом творцы иногда осознавали степень влияния на искажение сознания общества и приносили «благосклонному читателю» извинения за вред. О таком случае венгерский писатель Иштван Рат-Вег сообщил в «Комедии книги».

На партитуре композитора Карезана было напечатано: «Здесь ты найдешь легкомысленность, отвечающую духу нынешних нравов: танцы, песни, тарантеллы и т. п.; к сожалению, призванную угождать испорченным вкусам нашего века».

Он каялся в составлении премерзких сочинений, заслуживающих более «презрения и насмешки, нежели приветствий и аплодисментов», и продолжал стучать по клавишам.

Как цензура гнобила вирусное искусство
читайте далее

На Салоне 1847 года Францию, перманентно развязывавшую веревочку стыдливости, защитил простой художник. Эдуард Мане вспоминал, как отказался поступать в Национальную высшую школу изящных искусств, ибо все вокруг интересовались только триумфальной картиной Тома Кутюр «Римляне времен упадка».

Кутюр, словно Цезарь, перешел Рубикон и открыл новую эпоху – сдал классицизм со всеми античными потрохами в архив и показал продажному Парижу заматеревший в удовольствиях и пышности Рим!

На выставку от Кутюр пришла вся Франция. Наконец-то галлам показали всю глубину позора соседа по Европе, исполненную с таким блеском!

Последовали слава, золотая медаль, 12 тысяч франков как с куста. Кутюр превзошел всех! Он открыл собственный класс, наставлял учеников, выправлял эскизы, закуривал и нехотя вещал о себе и о вечном. Аттестовал себя гением и тут же хвастал необразованностью: «Барон Гро говорил мне: если вы и впредь будете писать в таком же духе, то станете французским Тицианом». 

На сей раз сравнение с итальянцем было лестным, несмотря на конфуз.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале