Как великие реагировали на выпадки диванных экспертов

Опубликовано: 24 Апреля 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие реагировали на выпадки диванных экспертов
pixabay.com
просмотров 307

Искусствовед Аким Волынский жил с таким душевным надрывом, что превращал предметы страсти в религиозный культ. С исступлением предавался изучению творчества Леонардо да Винчи, Федора Достоевского или балета. Даже в названии его трудов слышался восторг: «Гиперборейский гимн», «Книга великого гнева», «Книга ликований». Оклеветав всех вокруг, Аким окончательно заврался, редакции закрыли перед ним двери, и воинственный идеалист переквалифицировался в цицероны. Читал пафосные лекции, с восторгом внимаемые. Когда же понял, что «горлом» сыт не будешь, совершил очередной пируэт – подался в балет. Он не просто написал учебное наставление, на последние деньги организовал школу классического танца и женился на великолепной Ольге Спесивцевой, но и встал к балетному станку в 60 лет! Вот уж воистину нет предела самоистязанию! Однако не в этом состоял феерический финт в его биографии. Один из ранних идеологов «декадентства», он и в журнализме выбрал необычный ракурс атаки – препарировал не столько писательские изыски, сколько бередил раны самих критиков. Устроил охоту на коллег с «язвилинами» в голове – Белинского и Чернышевского, Добролюбова и Писарева. Иными словами, на дилетантов, покусившихся на чужое имущество.

Сержант со стеком

Одних он порицал за неимение философского стержня, других бичевал за «поклонение примитивному материализму», третьих гнобил за отсутствие писательских навыков. И последняя придирка была самой существенной.

Пикировка литераторов с их деструктивными оценщиками – старая песня. Имя одного из них, ставшее нарицательным, – Зоил. Он же «фракийский раб», он же «Бич Гомера», он же «собака красноречия»…

Аким Волынский.jpg

В конце концов, Аким Волынский, этот отчаявшийся Зоил, дошел до ручки, но с пути не свернул – отказал дилетантам в праве квалифицировать литературный труд профессионалов.

Судите сами. Из четверки злопыхателей, с сержантским стеком инспектировавших российскую беллетристику XIX века, Писарев и Белинский не опубликовали ни одного рассказа.

Безымянный роман одного был настолько безнадежен, что автор более не решался возбуждать творческий порыв, а запрет цензурным комитетом романтической драмы другого – «Дмитрий Калинин» – с вынесением уничижительного клейма и последующим изгнанием из университета отбил всякую охоту заступать на чужую делянку.

Белинский, Добролюбов, Чернышевский.jpg
Как великие творили свои шедевры в режиме самоизоляции и на «удаленке»
читайте далее

Безопаснее было из ямы суфлера судить посторонних, а не взбалтывать собственное мятущееся сознание.

Добролюбов тиснул в «Современнике» парочку повестей – «Донос» и «Делец», прежде чем Чернышевский посоветовал ему «не соваться в беллетристику». Кстати, первый сознался «в полном отсутствии воображения», а второй в его дефиците. Мол, ну «ни тени художественного таланта»! К слову, когда Писарев распахнул роман «Что делать?» и погрузился в пучину, то испытал сильное переживание за репутацию старшего товарища.

Чернышевский был единственным из четверки надзирателей, кто обладал завалящим литературным опытом – романом в 500 страниц! Но зачет так и не получил. Покаяние автора в безнадеге вызвало в революционно-интеллигентских кругах недоумение, и все сочли книгу никчемной. И только советские зубры-филологи хором отнесли книжку к выдающимся социально-философским произведениям мировой литературы!

Абель Вильмен.jpg

О неправомочности людей бесталанных оценивать способности других говорили Стендаль, Моэм, Сименон... Абель Вильмен писал: «Чтобы быть отличным критиком, нужно стать хорошим писателем». Эта сентенция провозглашала превосходство специалиста второй категории над первой. Вот только Тургенев отказал Абелю в наличии обеих констант: «Просидев весь вечер дома, прочел роман «Ласкарис» Вильменя и пожалел о потерянном времени».

Сверстник Вильменя Петр Вяземский, участник журнальных войн, один из предшественников Белинского, «стрелявший изо всех орудий, этакий партизан-кавалерист», внес в формулировку Абеля существенное уточнение: «Можно родиться поэтом, но критиком – никогда!».

В этом силлогизме бесспорно верховенство первого над вторым. С князем Вяземским можно было бы согласиться, если бы Бернард Шоу не оказался победителем в короткой перепалке с обиженным художником. Тот за недружелюбный отзыв о его работах упрекнул драматурга в том, что ему, не написавшему ни одной картины, не стоит рассуждать о живописи. Шоу ответил: «Справедливо. Однако я имею мнение об омлете, хотя не снес ни одного яйца».

Позвольте вас вызвать

Орудуя разделочными топорами, крикуны-скалозубы крошили авторов в мелкую капусту. Неприглядную их роль отмечали все, кого донимали едкие наблюдатели чужого дарования. Поэт с дубленой кожей Оскар Уайльд советовал игнорировать «гиен», а Стендаль – никого не клеймить позором!

Марсель Пруст.jpg

Ведь это опасно для жизни. Эдуард Мане и Марсель Пруст вызвали газетных хулителей Дюранти и Лоррена после «грязных инсинуаций» на дуэль. Художника разочаровало слишком короткое сообщение об участии двух его полотен в выставке на Вандомской площади, а писателя оскорбило желчное высказывание о сборнике «Утехи и дни» и намек на горячие отношения с Люсьеном Доде.

Парочки дрались в Сен-Жерменском лесу на саблях и в Медонской дубраве – на пистолетах. Мане попортил обидчику шкуру, Пруст промазал. Оппоненты, пальнув в «молоко», отправились хлестать «Мадам Клико».

Психиатр Чезаре Ломброзо в книге «Гениальность и помешательство» привел наблюдения: реакция на публичное осуждение была чрезвычайно чувствительной: «Д’Аламбер и Менаж, спокойно переносившие самые мучительные операции, плакали от легких уколов рецензентов; Лючио де Лансеваль смеялся, когда ему отрезали ногу, но не мог вынести резких нападок Жофруа».

Но были и те, кто не изведал наточенных ножей мясорубки.

Торнтон Уайлдер.jpg

Как кавалер трех Пулитцеровских премий писатель Торнтон Уайлдер, мечтавший, чтобы кто-нибудь брызнул в него ядом, потому как ему «выступавшему на литературном поприще 40 лет, никто не перемыл косточки». Как пианист с лукавой ухмылкой Вильгельм Бакхауз, сокрушавшийся, что музыкальные прилипалы за 60 лет карьеры ни разу не изменили его характеристику: «он бесподобен в игре для своего возраста!».

И лишь блистательный скрипач Хейфец был всеми доволен и даже изъяснился акулам пера в любви!

После одного из концертов горлопан Гендерсон из «Нью-Йорк таймс» написал, что Яша уронил себя во мнении публики: «Недостаточно играть пьесу – нужно еще и думать о ней». В автобиографии Хейфец, этот Паганини XX века, отвесил зарвавшемуся репортеру извинительный поклон: «Он выбил из меня дурь! Оказывается, критики могут делать полезные вещи».

Виртуоз постоянно возбуждал интерес к себе. В его арсенале были две скрипки Страдивари, одна Гварнери и еще одна пятидолларовая, купленная на блошином рынке. Все гадали, с каким футляром мэтр явится на очередной концерт. В домашнем кругу он не брезговал и аккордеоном. И даже сочинял постыдные песенки! Одну из них – «Когда ты занимаешься со мной любовью» – таил под псевдонимом, а когда она ушла в народ, открылся! К ужасу филармонических старушек.

Все во имя ослепительной улыбки

Иногда громкий фитиль в прессе приносил обратный эффект. Хитроумные враги Освальда Шпенглера надеялись извлеченными из книги «Закат Европы» нелепостями и ошибками поколебать авторитет философа, но просчитались – читатели метнулись в магазины и смели тираж с полок!

Того же результата добился профессор Кольбе, вываливший в газетном наезде на перспективные мысли химика Вант-Гоффа телегу всякой дряни. Оскорбленное научное сообщество пропело ученому аллилуйю, ему предоставили кафедру в Амстердамском университете, наградили Нобелевской премией и другими приятными бенефициями.

Лядова и Сазонов в спектакле «Елена Прекрасная».jpg

Сыграв именно на таком противоречии, Хуан Валера вначале пропесочил латиноамериканского поэта Рубена Дарио за излишнюю любовь к французской литературе, а затем признал «талант прозаиста и поэта». Мнение испанского литератора и дипломата принесли Дарио мировую известность и корону культового писателя, прежде никем не замеченного!

А кто бы знал, как хотели утопить «царицу канкана» Веру Лядову вместе с ее «Прекрасной Еленой»! Оперетта Оффенбаха не была новинкой: спектакль уже два года играли французы во главе с очаровательной Девериа. А тут образовалась своя команда. На премьеру парижская труппа пришла в полном составе и была посрамлена. «Биржевые ведомости» откликнулись: «Г-жа Девериа играет Елену парижской кокоткой, от которой у старичков слюнки текут, а г-жа Лядова даже в самых скабрезных сценах явила женственность и грациозность».

Бумагомараки взбесились, сочиняя нелепости. Терзали за шокирующий разрез туники на бедре обольстительной Елены, придумали новость о том, что Лядова вырвала 32 зуба и вставила искусственные, чтобы иметь ослепительную улыбку! Наконец, хроникер «Будильника» совершил непростительное – рассказал о застрелившемся молодом человеке, не попавшем на спектакль.

И тут началось! На «Прекрасную Елену» хлынула столица! Даже те горожане, которые годами не заглядывали в «Александринку». Все жаждали узреть мраморные челюсти, разрез на ноге и страдающие глаза героини, источающие тоску по убиенному любовнику! Театр чуть не развалили!

Пока в прессе кипели скандалы, публика оказала кумиру финансовую поддержку. Обожатели понесли бриллианты и золотые диадемы. Потом, откликнувшись на газетные сообщения, народ рванул в петербургские булочные, куда завезли новую выпечку – пироги «Прекрасная Елена».

Из кулинарных лавок вымели даже крошки!

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале