Как великие творили свои шедевры в режиме самоизоляции и на «удаленке»

Опубликовано: 17 Апреля 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Как великие творили свои шедевры в режиме самоизоляции и на «удаленке»
Жюль Верн
просмотров 398

Вечный странник Вольтер, скрывавшийся во дворце герцогини Дюмен, ежедневно писал по книжной главе и прятал листы в потаенных местах. Сему казарменному режиму он следовал долго и правила не менял. Принцип прост: навалял несколько страниц – и на боковую. Сколотил у мадам несколько повестей, в изобилии пересыпанных галльской солью, еловыми шишками и колючками репейника. Труды свои называл литературными забавами, годными для увеселения хозяйки, а не для печати. О публикации речь не шла, ибо Вольтер не случайно дал деру из Фонтенбло, где при дворе Людовика XV служил «историографом Франции». Во дворце в Со забился в дальний угол не из-за блажи какой и не вследствие нервного истощения занавешивал окна ночными шторами, усердно сочиняя днем при свечах. Дело в том, что во время карточной игры он предостерег маркизу Дю Шатле, сидевшую рядом с королевой и продувшуюся в пух и прах, фразой на чистом инглише: «Разве вы не видите, что имеете дело с шулерами?». За такие ремарки рубили головы не только замшелым «историографам», а бери выше!

Вольтер понял, что кругом уши, и насквозь промок. Ему оставалась прямая дорога в Со, где окопалась оппозиционная камарилья герцогини, жены внебрачного отпрыска Людовика XIV. Там несбыточно мечтавшие о престоле герцоги Дюмен принимали либералов, согласных подложить на королевское кресло свинью или вставить хотя бы гвоздик.

И вот, оборачиваясь на любой шорох, фернейский злой крикун продолжал марать бумагу в угнетающем ритме. Он был из тех, чью активность пробуждал дневальный петух, а не случайная эмоция, наполненная больным воображением.

Талант – это акула, живущая в движении. Еще Плиний Старший с глубоким почтением высказался в «Естественной истории» о придворном живописце Александра Македонского: «Апеллес имел обыкновение, как бы он ни был занят, ни одного дня не пропускать, не упражняясь в своем искусстве, проводя хотя бы одну черту». О стратегии такой работы Ромен Роллан заявил в «Жизни Бетховена», Фридрих Шиллер – в письме Гете, Эмиль Золя – в начертанном над камином лозунге.

И хоть трава не расти

Отвергая вдохновение, Стендаль скорбел, что вовремя не встретил толкового профессионала, хворостиной принудившего бы его каждый день писать часа по два. И кивал на Флобера, который не поджидал в парнасских кущах вожделенных муз. Садился за стол и выжимал из себя соки. «Все вдохновение, – говорил руанский странник, – состоит в том, чтобы ежедневно в один и тот же час садиться за работу». Не засматриваться на звезды, не ожидать озарения, не вымучивать идею.

Его литература походила на каменный монолит, из коего с невероятным усилием он вырубал Галатею. У глыбы стоял ремесленник, а не скульптор. Флобер выбрал неимоверно трудную стезю к признанию и блестяще преодолел ее.

Гай Светоний в книге «О поэтах» рассказал, как Вергилий сочинял «Георгики»: каждое утро семь лет подряд диктовал писцам стихи, затем нещадно редактировал и доводил их число до крайности. «Я рождаю поэму, как медведица, облизывая строчки, пока они не примут должного вида», – говорил Вергилий. Авл Геллий, в «Аттических ночах» продемонстрировавший глубину познаний гуманитарных наук, развлекательным стилем расшифровал для потомков этот звериный образ: она «производит детей бесформенных и безобразных… так и плоды дарования после рождения бывают грубы и несовершенны, и лишь потом, отделывая их и обрабатывая, Вергилий придает им черты лица и выразительности».

Виктор Гюго.jpg

Строго по будильнику трудились Гюго, Гете, Готье – подходили к топке и начинали высекать искры. В дни тупого созерцания Эдгару По и Метерлинку приходилось часами караулить чистые листы бумаги, пока склянки не призывали оставить пост. Рабочий день последнего заканчивался в обед, Фейербаха – в восемь вечера.

Жорж Санд горбатилась до 11 вечера. Оттрубила свое – и хватит! Даже если споткнулась на полуслове, отложила перо – и хоть трава не расти!

Какое вдохновение, если требовалось, как минимум, отсидеть положенное время? Зачастую идеи отсутствовали, путались, приходили в несуразном виде. На полях появлялись дурацкие нолики и крестики, дребедень и чепуха. Ох, не от светлого ли разума «сукин сын» Пушкин украшал страницы всякой белибердой?

С утра до вечера

Вспоминая об Апеллесе, можно утверждать, что конвейер придумали задолго до Форда. В 50 лет Ивлин Во в письме Грэму Грину признался: «Когда-то мне удавалось писать 3 000 слов в день, а теперь довожу счет до 1 200».

Энергия юности, боевой задор и непокоренные вершины призывали на ратные подвиги. В «Заметках о простаках за границей» Марк Твен вспоминал молодые годы, когда за ночь выдавал на-гора больше заветных 3 000 слов в день: «Это ничто для сэра Вальтера Скотта или Льюиса Стивенсона, но весьма недурно для меня». Действительно, первый «производил» от 4 000 до 9 000 (по особым случаям); а второй – до 5 000.

Марк Твен.jpg

В 70 лет, продолжал Марк Твен, расклад иной: «Здесь, во Флоренции, я пишу 1 400 слов за рабочий сеанс продолжительностью до пяти часов». А ведь когда-то не разгибался сутками!

Каторжник Роберт Стивенсон незадолго до смерти горько сетовал на «возможности плодовитого литератора»: «Я написал недавно 24 страницы за 21 день, работая с шести утра до одиннадцати, а затем – вновь с двух до четырех, без отдыха и перерыва». Малую рентабельность Стивенсону необходимо простить – у него почти отнялась правая рука…

После публикации двух рассказов Джек Лондон определился с выбором профессии и, как человек решительный, установил ежедневную «дозу» – тысячу слов, или около пяти страниц! В удачные дни доводил планку до семи, но сравниться с плодовитостью Набокова было невозможно: при благоприятном стечении обстоятельств тот выбивал 20 машинописных листов! А Верн – до 24… книжных страниц. Подчеркиваю – книжных! «Когда я не работаю, – говорил он, – то не ощущаю в себе никакой жизни». Значит, просто жил за столом. Всегда.

Такое наваждение при завершении «Обломова» испытал Гончаров: «Я писал больше печатного листа в день!». И это ленивец, резинщик, домосед!

Скучна и однообразна жизнь по расписанию. Французский композитор Сезар Франк завел правило: подъем в полпятого, пара часов на сочинительство, с семи – уроки, вечером – корректировка утренних набросков. И так день за днем. Зимой и летом. Из года в год.

«Люди всегда кричат о планомерности в работе, и действительно, она полезна в некоторых отношениях и дает больше преимущества деловым людям, – размышлял Вальтер Скотт, а поступал иначе – отдавался работе с первых утренних лучей – по пять-шесть часов ежедневно. – На мой взгляд, методичные писатели, могущие отложить или взять перо в точно назначенный час, – довольно жалкие создания».

Жюль Верн уходил в нереальный мир с пяти утра до восьми вечера. Фрейд прожил жизнь как один день: раз в неделю читал лекции в университете, по средам, уподобившись Сократу, встречался с учениками. И каждый день – подвиг! И так 83 года подряд.

В штатном режиме

Эти правила соблюдал и Виктор Гюго – крикун с гернсийского утеса. Скрываясь от Наполеона III на островах Джерси и Гернси, затворник вел регламентированную жизнь: ранний подъем, холодный душ, два яйца и черный кофе, воздушный поцелуй бывшей жене в доме напротив, работа до полудня, затем гости-эмигранты, дамы с материка, второй завтрак, прогулка с женой по живописным местам, а с трех до десяти вечера – генеральная баталия на бумаге, прерываемая боевой трубой на обед.

В жестком ритме прожил жизнь Иммануил Кант. Он сковывал себя неукоснительным следованием инструкции и графику: поднимался без четверти пять, заправлялся двумя чашками чая, с семи до обеда читал лекции в Кенигсбергском университете, затем шел в кабинет, без четверти час к обеденному столу подходили гости, и ровно в час появлялся слуга Лампе с дежурной фразой: «Суп на столе». Прусский критик чистого разума вылавливал из тарелки капустные ошметки, а потом выходил на знаменитую «философскую тропу». Час в час. Добропорядочные горожане сверяли по нему часы, и однажды он обеспокоил их тем, что припозднился – зачитался дома трактатом Руссо «Об общественном договоре».

Как потеряли невинность Пушкин, Толстой, Чехов и другие классики?
читайте далее

При плотно задернутых шторах работал датский мыслитель Серен Кьеркегор, как и английский философ Томас Гоббс, обожавший замкнуто-упаковочное пространство без сквозняков и уличного гомона. Распорядок дня последнего был всегда один: подъем в семь, утренний бутерброд с чаем, променад до десяти, в одиннадцать – плотный обед, а затем – к станку до позднего вечера. И так до финишной черты, отмеренной на рубеже 90 лет!

«Вдохновение, – говорил Цвейг, – почти никогда не посещало Бетховена за письменным столом, а всегда во время ходьбы. Крестьяне в окрестностях Вены часто с удивлением наблюдали за невысоким, страдающим одышкой человеком, с непокрытой головой бродившим по полям». Они принимали его за помешанного и называли Бормотун. Бетховен гундел под нос, размахивал руками, пел, внезапно замирал, что-то записывал на бумаге и продолжал беспутное движение, начатое строго по курантам.

От него не отставал Вальтер Скотт. Он боялся сиротского одиночества в четырех стенах и всякий раз спешил размять ноги: «Иначе я превращусь в безумца или идиота».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале