просмотров 1330

Книжки, от которых проще свихнуться, и недописанные картины. В чем упрекали Толстого, Да Винчи и других великих

Опубликовано: 08 Января 2021 Автор: Сергей САС | Алматы
Книжки, от которых проще свихнуться, и недописанные картины. В чем упрекали Толстого, Да Винчи и других великих
Михаил Врубель

Здоровяк Томас Вулф много ел и пил, громоподобно хохотал и фанфаронил. На верзилу заглядывались женщины, но его пьесами никто не интересовался. Ежедневно становился за конторку и вписывал в большую амбарную книгу пять тысяч слов, однако первый роман «Взгляни на дом свой, ангел» издательства отвергали. Дотошный донельзя, Томас был помешан на чрезмерности: тащил на страницы всякий мусор, путавшийся под ногами, и пробовал дотянуть до ума любую идею, не стоившую ни гроша. Оказывая внимание каждому пустяку, придающему повествованию только ему понятный смысл, Вулф допускал немыслимое: сцену прощания друзей на вокзале развернул на 120 страницах, возвращение дамы домой за вещицей – на 250! Четыре книги, равные по объему «Дон Кихоту», слились в сплошную автобиографию. Томас выпирал то в образе детины Юджина Ганта, то в виде коротышки Джорджа Уэббера. Хорошо, что двухметровому гренадеру попался толковый ментор – редактор Перкинс, посоветовавший засучить рукава и выкосить из рукописи сорную траву.

Пустозвонством страдал Антуан Франсуа Прево. Его тексты, по выражению Вольтера, использующего «язык страстей», изнывали от длиннот и нравоучительной тяжеловесности; и только «История Манон Леско и кавалера де Грие», открывшая эру сентиментально-любовного романа, прервала болтовню и привела автора к благоразумию.

Особенно распускали языки Джойс и Фолкнер. Им было чему поучиться у аскета Хемингуэя. Доходило до того, что переводчики, используя синонимы, придавали прозе Эрнеста хотя бы внешнее приличие.

Он, сухой и скудный, долбил читателя одними и теми же глаголами, не налаживал с ними доверительных отношений, дозволяя самостоятельно выпутываться из словесного хвороста, но до масштабных экспериментов, предпринятых Джойсом, все-таки не доходил.

Джеймс Джойс.jpg

В последней главе «Улисса», состоящей из 40 страниц, или 120 тысяч знаков, Джеймс открыл шлюзы для потока сознания миссис Молли Блум, усмиренного всего тремя точками и запятыми. По его следу шел Уильям Фолкнер, запустивший в книге «Шум и ярость» еще более расфуфыренную фразу.

Они будто соревновались – от чьей книжки проще свихнуться. В самом деле, невозможно контролировать авторскую мысль, не подчиненную ни логическому ударению, ни знакам препинания. Не потому ли Фолкнер и сказал: «Я надорвал себе кишки «Шумом и яростью».

Лев Толстой тоже пробовал пренебречь литературной уздой, пустив начало рассказа «Два гусара» на самотек. Однако без точек преткновения и на одном дыхании добрался лишь до половины страницы. Впрочем, выглядело это в рамках приличия и правилах синтаксиса!

Мухи в янтаре

Повествуя о враче и писателе Константине Леонтьеве, литературный критик Джордж Иваск писал: «Дроби человеческой личности часто существеннее круглых чисел, и дробям этим я уделяю больше внимания, чем единицам». Не случайно он выразился так красиво о пустяшном, ибо его герой – Леонтьев – в статье от 1890 года «Анализ, стиль и веяние» с укоризной отозвался о Толстом за назойливые формальности, рассыпанные в «Войне и мире» где ни попадя. Упрекал в избыточной наблюдательности, в «подглядывании, указывая на многочисленные эпизоды, описания, характеристики, не связанные с повествованием».

Эмиль Золя.jpg

В европейской литературе натурализму Эмиля Золя с его излишним красноречием и перенасыщением профессиональной терминологией противостоял модный Поль Бурже. Между тем, как отмечала литератор Зинаида Венгерова, он, порицая Гонкуров и других писателей за тягу к филологическим безделицам – l’amour du bibelot, «с наслаждением описывал роскошную обстановку, подробности изящного туалета» и многое другое.

Леонтьев недоумевал, кому нужны эти bibelot’ы? Стоило ли выпячивать подробности конфуза и сострадать шишке Наташи Ростовой, когда после разговора с Пьером Безуховым она «стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой». И следовало ли сочувствовать дряхлому Кутузову, всякий раз возвращаясь к «жирной шее» или «пухлым рукам» главкома?

Какой прок от «навязчивых замечаний», названных Леонтьевым «натуралистическими мухами»?

Кстати, американская поэтесса Марианна Мур просто тряслась над каждой ерундой. Все, что худосочное и мелкотравчатое, – мое! Странная женщина: величая себя буквалистом воображения, она занималась «сбором мух в янтаре» и трудилась в «воображаемых садах, где обитали жабы».

Константин Николаевич давил навозных «насекомых» не только у Толстого, но и у Тургенева, когда-то вручившего ему «путевку в жизнь», и даже у себя «раннего». Махровые корни гоголевской школы, в основном обилие частностей и мышиную возню находил в описании нравов, среди пространных монологов и во всех этих бесполезных «мелочах».

Работал так быстро, что не успевал лгать

Леонтьев продолжал: зачем вываливать весь запас представлений о персонаже и докапываться до исподнего? Например, въедливый Иван Сергеевич во время работы над «Отцами и детьми» явно переусердствовал в желании до тонкостей прощупать Базарова – вел дневник от его лица. Вживался в образ, примерял шкуру... Не для книги, а для проформы. А потом выкинул записи за ненадобностью.

Не перетрудился ли?

Леонардо да Винчи вообще многое не доводил до конца. Зная, что вечность гарантирована, никуда не торопился и картины не заканчивал, полагая, что некая незавершенность – обязательный атрибут творчества. Иногда оставлял невзрачный пятачок, требующий дополнительной проработки.

Это происходило так: набрасывал несколько живописных мазков и погружался в схемы военных механизмов, архитектурные прожекты или просто исчезал из города.

Заказчиков это раздражало.

«Тайную вечерю» всю жизнь не отпускал в самостоятельное плавание. Современники говорили, что видели его спешащим в церковь Святой Марии кое-что поправить. Примеру гения Возрождения следовал неуемный Михаил Врубель, всякий раз возвращавшийся в выставочный зал, чтобы заострить или приглушить мифический лик «Демона поверженного». А заодно перелопатить все остальное – поменять фон, позу лукавого или сам смысл, который, как известно, кроется в деталях.

Над суетой сует.jpg

Публика смотрела на эту суету с удивлением и восторгом.

Кому из великих чужой язык был дороже своего
читайте далее

Ничто не могло сдвинуть с места голландского капушника Герарда Дау. Он трудился крайне нерасторопно. Допустим, ручку на портрете дамы выглаживал пять дней, а над шваброй куковал три. И так подступался, и этак. То ему свет в полсилы, то ракурс не тот.

Разводили канитель резинщики Ян Вермеер, поэт Франсуа де Малерб, композитор Анатолий Лядов. Двое последних даже угодили в курьезный капкан. Поэт три года создавал оду на смерть жены судьи, а когда стихи закончил, вдовец возьми да женись; композитор так долго тянул кота за хвост, что Дягилев перепоручил Стравинскому написать музыку для «Русских сезонов» в Париже к балету по сказке о Жар-птице.

«Каждая потраченная зря минута принадлежит дьяволу», – подчеркивал математик Кристофер Рен. Можно сказать, сам князь тьмы служил скорострелам и Уильяму Бекфорду, коли тот сочинил повесть «Ватек» «за две ночи и один день», и Николо Цингарелли, раз он с необыкновенной легкостью завершал оперы за неделю, и Джорджу Доу, заканчивавшему портреты за пару сеансов!

Мелочь, а приятно

Это ж надо так изловчиться, чтобы растянуть одно предложение на километр или ужать картину до масштаба ладошки! На миниатюрах Николас Хиллиар выполнял малейшие штрихи лица и украшений, Йон Бауэр прорисовывал листья и ветви, а Лев Лагорио корпел над паутиной трещин, выбоинами на камнях и разломах на береговых утесах.

Николас Хиллиард.jpg

Снайперскую меткость в изображении ландшафта художнику Джорджу Инессу обеспечили навыки, приобретенные в мастерской по гравированию географических карт. Этим качеством обладали Джованни Каналетто и его племянник Бернардо Беллотто в жанре ведуты – детализированного городского пейзажа.

Кто бы знал, что первый помог специалистам Падуанского института атмосферы и климатических условий, изучающим проблему затопления Венеции, установить по особым приметам, что приморский город с 1727 года погрузился в воду на полметра, а работы второго способствовали восстановлению утраченного облика разрушенных в ходе войны исторических центров Варшавы и Дрездена, изображенных мастером с топографической точностью.

Эрнест Месонье.jpg

Подобный авторитет завоевал Эрнест Месонье, чьи жанровые полотна достигли исключительной фотографичности. Довольствуясь простенькими композициями и не вдаваясь в передачу душевного надрыва, он воспел культ деталей, снискав скрупулезностью восхищение публики.

Известно, что искусство фотографии нанесло портретистам непоправимый ущерб и многие из них остались на бобах, но только не Месонье. Он продолжал изображать еле заметные застежки на гетрах, все еще поражая изяществом искушенных знатоков и доказывая, что живопись жива!

Пристрастие художников к «тонкой вязи» было понятно, иное дело – заслужить похвалу в «плетении кружев» артисту. В книге «Вокальные параллели» тенор Джакомо Лаури-Вольпи писал о Джузеппе Ансельми: «Он был воплощением тщательности и элегантности в пении, в искусстве носить костюм, в умении чувствовать пропорции сцены. Он отрабатывал каждое движение, шаг или мельчайший эффект. Нет и не было певца, кто бы превзошел его в заботе о мелочах, которые так ценят женщины».

А они его обожали! Даже раскованные барышни из пансионов благородных девиц засыпали Джузи надушенными записками: «Жди, я скоро буду свободна…».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале