просмотров 356

Кого из гениев в детстве пороли и избивали родители?

Опубликовано: 26 Июня 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Кого из гениев в детстве пороли и избивали родители?
Как сидорову козу

После прочтения «Исповеди» Руссо Иван Тургенев задумал с подобной щемящей правдивостью накропать собственные мемуары: «Хочу написать все, что знаю о себе, – всю мою жизнь». Лев Толстой подобную угрозу осуществил, издав трилогию, а 17-летний Тургенев сдулся на двадцатой строке, успев указать, что «в ребяческие лета был баловень». На юношу накатили воспоминания, и более возобновлять повествование о времени, когда его драли чуть ли не каждый день, он не стал. Только во взрослой жизни поделился с поэтом Яковом Полонским сокровенными огорчениями о том, как мамаша без какой-либо причины могла отхлестать его прутом: «Секла собственными руками, а на мольбы сказать, за что меня наказывают, приговаривала: «Сам знаешь, сам должен знать, сам догадайся…». На следующий день Иван задался тем же вопросом. И его вновь отодрали как сидорову козу. Теперь уже за непонимание.

Варвара Петровна верховодила в доме в неконтролируемой лютости. От увесистой длани барыни доставалось крепостному люду, мужу-гусару и прочим домочадцам. Перед ее кончиной в семье произошел жуткий разлад – деспотичная помещица, боясь потерять влияние, не хотела делить между детьми наследство. Уже после похорон хозяйки имения писатель нашел ее дневники, а в них ужасную запись: «Матушка, дети мои! Простите меня!».

Не бей меня, мама, хорошего сына

Классическая литература с элементами домашней тирании, построенная на личных ощущениях авторов, потому пронзительна и не вызывает сомнения в реальности происходящего, что является слепком.

Однако проблема в том, что выносить сор из избы, а уж тем паче говорить худое о самых близких людях, считалось недопустимым. Вот и спрашивается, сколько вражды они посеяли, чтобы однажды их дети, обладавшие широкой известностью, пренебрегли табуированными правилами и распечатали горькую правду? Особенно, если она касалась матери!

Мать Салтыкова-Щедрина.jpg

Не затаился и Салтыков-Щедрин, поведавший домашнюю тайну публицисту Сергею Кривенко: «А знаете, с какого момента началась моя память? Помню, что секут, как следует, розгою… Было мне тогда, должно быть, года два, не больше…».

Каждый писатель хотя бы раз задумывался над тем, довольствоваться ли при сочинительстве богатством воображения или употреблять пережитые впечатления. В первом случае фантазия нематериальна, а значит, безопасна в масштабном использовании, во втором – художественная достоверность чревата побочными эффектами, так как сопряжена с оглаской имен и обстоятельств не только своей жизни.

Михаил Евграфович не истязал себя сомнениями, ибо суконную правду ценил больше воспаленного на ровном месте сознания. Не страшился экспертных выводов журнальных критиков, хотя скрывать ему было что, и выложил «подробности» начистоту, зашторенные живописным образом.

В романе «Господа Головлевы» он с такой отчаянностью накинулся на провинциальные дворянские гнезда, что, не высветив ни одного чистого лика, собрал сородичей в помойную кучу, пожег глаголом и растер в порошок. Читатели пришли в ужас – проделал от авторского лица!

С революционной прямотой подчеркивая недостатки каждого, вывел портреты Евграфа Васильевича Салтыкова и супруги его Ольги Михайловны, послужившей для госпожи Головлевой, бабы прижимистой, колоритной и властной, замечательной моделью.

В «Пошехонской старине» одарил наследника старинного дворянского племени Никанора Затрапезного собственным трагическим детством. Рассказал, как в младые лета лупили его наотмашь, отнимали кусок хлеба, называли «постылым», и во всех этих преступлениях «особенно повинна была матушка».

«Мне до сих пор не по себе, когда думаю об этом, – вещал Никанор. – Из всех моих воспоминаний нет более гнусного».

Я вам пишу…

Францу Кафке было 36 лет, когда в исповедальном «Письме отцу» он наконец-то выразил пережитые мытарства: «Из-за тебя я разуверился в собственных силах, взамен приобрел безграничное чувство вины». Последнее словосочетание повторил на полусотне страниц восемь раз! Настолько был безутешен от мысли, что болен и не доживет до 40 лет. Прожил на год больше, родившись и умерев в один день!

Кафка «Письмо отцу».jpg

Припомнил, как сумасбродный и жестокий pater familias – глава семейства – среди ночи выдернул его «из постели, вынес на балкон и оставил там одного, в рубашке, перед запертой дверью…», как по вечерам принуждал торговать за стойкой галантерейной лавки, как запрещал заниматься литературой: «Ее только не хватало! Немедленно выброси из головы!».

Герман Кафка поощрял не литературные начинания сына, а мещанские подвиги: «Хорошо салютовать и маршировать, плотно поесть, а то и пива выпить…».

Франц Кафка окончил юридический факультет, работал в страховом ведомстве. Работа и душный домашний склеп доконали молодого человека. Каменное сердце и свирепый характер Германа, довлевшие над стеклянным сознанием, натолкнули Франца на мысль о суициде. Он остановился в шаге от могильной бездны. Вмешался друг, вовремя уведомленный письмом…

Родители Достоевского.jpg

Кафка необычайно тонко воспринимал Достоевского, в частности роман «Подросток», сконструированный на драматическом противостоянии «отцов и детей». Один передал собственную боль, второй безошибочно воспринял ее, понятную без лишнего толкования. Так душевная рана сроднила двух гениев.

Смертельная доза спирта

Между делом «Подросток» начинался с размышления главного героя Аркадия: «Я никогда не сяду писать автобиографию, даже если проживу до ста лет. Надо быть слишком самолюбивым, чтобы писать без стыда о себе».

Если продолжить мысль о том, что реализм придает книгам устойчивость и вес, то Достоевский лукавил, ибо его тексты полны зеркальных отражений и отсылок к уже испытанным страстям.

Впрочем, о страшной фамильной тайне – о Михаиле Андреевиче – он молчал 40 лет. Хотя дочь писателя, мемуарист Любовь Федоровна, указывала, что телесных наказаний детям дед не чинил, почему же тогда Федор Михайлович всякий раз отмалчивался, когда его донимали расспросами о нем?

Как выхаживали в младенчестве болезненных классиков
читайте далее

За несусветную злобу и разнузданное донжуанство папашу пришибли крестьяне – «удушили» спиртом, силком залитым в глотку! Вспыльчивый и угрюмый, он пил, бил, теребил сельских девок. На том и порешили. 19-летнего Федора, узнавшего о позорной кончине батюшки, настиг первый приступ эпилепсии.

И вот, за два года до собственной смерти в «Братьях Карамазовых» он впервые демонстративно выставил мрачную фигуру отца в образе помещика, чье описание, по мнению литературоведов, удалось лучше прочих персонажей книги.

«Я помню, тятенька начал учить меня, или, попросту говоря, бить, когда мне не было и пяти лет. Сек розгами, драл за уши, бил по голове, и я, просыпаясь каждое утро, думал прежде всего, будут ли сегодня драть меня?» – такие обиды Антон Чехов вложил в повести «Три года» в уста купца Лаптева, употребив их против стародавних издевательств приказчика Павла Егоровича Чехова.

В письме брату Александру он выразился без экивоков: «Я никогда не прощу ему, что он сек меня в детстве».

Горячая отцовская затрещина

По отдельным цитатам великих может сложиться впечатление, будто они, опробовав на себе «крепостнический» гнет, конкурировали друг с другом в ненависти к предкам.

По сообщению Стефана Цвейга в книге «Три певца своей жизни», Стендаль редко называл папашу более деликатно, чем «ублюдок», испытывая к нему «по-испански холодную ксенофобию». Густав Малер «не нашел ни слова благодарности, рассказывая о полном страданий детстве». Сёрен Кьеркегор отметил в «Дневнике», что «с пеленок находился во власти невыносимой деспотии». А Николай Некрасов выразился поэтическим языком: «Все, что, жизнь мою опутав с детских лет, проклятьем на меня легло неотразимым…».

Отцы художника Михаила Врубеля, певицы Марии Малибран и композитора Бенвенуто Бузони буквально кулаками вколачивали в детей профессиональные навыки. «Папа мало понимал в фортепианной игре, – писал Бузони, – но возмещал этот недостаток неописуемой энергией, строгостью и педантичностью».

Часами зависал над сыном, контролируя каждую ноту и каждый палец. Упрекал за ошибки, осыпал угрозами, а потом обильно поливал слезами, смягчая гнев отеческим раскаянием и продолжая ориентировать сына на моцартовский путь.

Моцарт в детстве.jpg

Родителям Карла Вебера, Сезара Франка, Людвига Бетховена тоже мерещились слава и прибыли юного Вольфганга Амадея, кои стали возможны благодаря деловой расторопности Леопольда Моцарта, сумевшего поставить трудолюбие и одаренность ребенка на коммерческий счетчик. Он даже идентифицировал себя с сыном, выискивая и в себе отголоски гения: «Талант должен приносить деньги!».

Ах, эти манящие золотом концертные турне по белу свету! И все же Леопольд Моцарт снискал прощение – сохранил для потомства сочинения сына, написанные в юности.

Никколо Паганини.jpg

По его стопам следовал торговый агент с предпринимательской жилкой Антонио Паганини, буквально посадивший Никколо на цепь ради того, чтобы выжать все соки! Как кстати приснился его супруге вещий сон, суливший большое будущее наследнику! Вот тут-то и пригодилась сырая темница, в коей заключали сына и дозволяли перекусить после бесконечных и мучительных упражнений на скрипке. Уроки «демонического мастерства» постигались в трагическом одиночестве, под дамокловым мечом, с непременными затрещинами, зуботычинами и подзатыльниками.

А разве можно было обойтись без проверенных методов воспитания?

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале