Кого из великих подозревали в случайном успехе?

Опубликовано: 06 Декабря 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Кого из великих подозревали в случайном успехе?
Вивьен Ли и Кларк Гейбл на съемочной площадке фильма «Унесенные ветром» / news.uga.edu
просмотров 1693

Перед тем как сесть за пишущую машинку, она надевала рабочий комбинезон, будто собиралась выбить ковер или завести трактор. Работала сутками, но довольно странным образом – не следуя сюжету, роман писала кусками, завершенную главу паковала в огромный конверт и откладывала в сторону. Через три года свалила макулатурные горы в чулан: «Меня уже тошнит!». Будучи журналистом, Маргарет и сама понимала, что привести в порядок авгиевы конюшни невозможно, но Лоис Коул, помощник редактора издательства «Макмиллан», пожелала взглянуть на военно-полевой роман. В любом виде! Пришлось засучить рукава. При сокращении текста Митчелл потеряла здоровье. Наконец, после каторжных трудов грузовик вывез из дома 100 кило романа. Без первой главы, без имени главной героини и заглавия! Это потом появились «Скарлетт» и «Унесенные ветром». Название томилось в конце списка из 20 вариантов. По окончании работы у автора на голове высыпали фурункулы с пятак. «Что б я еще хоть раз взялась за перо!» – воскликнула писательница.

И сдержала слово – это была ее единственная книга! Жизнь без лишних подходов к снаряду, провальных попыток и творческих сомнений. Лишь однажды села в квадригу – и прямиком под триумфальную арку! Так вошли в скрижали истории «Опыты» Монтеня, «Философские письма» Чаадаева, фривольный роман «Опасные связи» Лакло и три книги сестер Бронте...

А ведь это, скорее, наказание, чем удача! «Одноразовые» литераторы вызывали недоумение, пристальное внимание и завышенные ожидания. Относились к ним с подозрением, намекая на случайное везение.

Кресло в партере

Полина Бонапарт.jpg

Бывало и так, что одно произведение затмевало многочисленные работы творца, знаменуя новый статус. Грациозные мраморы Кановы пользовались невиданной популярностью, но только обнаженная Полина Бонапарт принесла бессмертие! Словно мастер и не ваял ничего более.

Итальянский каменотес Антонио Канова прибыл в Париж в качестве придворного скульптора, чтобы возвеличить диктатора и Францию. Изучив диспозицию, он уломал сестру корсиканца сбросить покровы так быстро, что еле удержался в рамках приличия, пока мял черновую глину, а потом высекал в камне пленительный образ Венеры. Шокированным подругам, не понимавшим, как можно отважиться позировать обнаженной, аморальная принцесса ответила: «А почему бы и нет? Ведь в студии топилась печь».

Морис Равель.jpg

Чрезмерная любовная гимнастика сгубила ее на пятом десятке лет. Еще вполне молодая женщина, перемявшая альковы Италии и Франции, в последний год носила 45 ниток жемчуга, маскирующих морщинки на шее, подштукатуренные гримом и пудрой. Никто не осмелился отметить раннее увядание неистовой куртизанки, до самой смерти не выпускавшей зеркальце из рук. Вслед за гробом несли статую работы Кановы. Она и позволила ему сохранить почетное кресло в партере, доказав, что нужны не рыхлые собрания сочинений, ежедневное стояние у станка и натужное плетение рифмы, а меткий выстрел Робин Гуда. В яблочко!

Как знаменитые писатели пили друг у друга кровь
читайте далее

Такая удача настигла Фонвизина и Грибоедова с комедиями «Недоросль» и «Горе от ума». В академической безвестности застряли бы композиторы Гуно, Бизе и Равель, не ухватись они за проездной билет в вечность – «Фауст», «Кармен», «Болеро». Ибо так и не создали ничего равного этим произведениям.

Когда Морис Равель услышал в Северной Африке, как простой марокканец насвистывал мотивчик из «Болеро», он понял, что знаменит. Через 10 лет после смерти Адольфа Адана 60 его опер, балетов и водевилей забыли! Хорошо, что осталась козырная карта – «Жизель», обеспечившая маэстро за два месяца работы место в пантеоне славы! Впрочем, этот жизнерадостный дрессировщик лягушек мог задержаться в науке и вообще пролететь мимо музыки.

Взял измором

Четверть века величайший итальянский поэт Лудовико Ариосто корпел над «Неистовым Роландом», перелопачивая, шлифуя и доводя поэму до блеска. Будто свет клином сошелся. Впрочем, попутно возился на овощных грядках. Почти 40 лет американец Уолт Уитмен корпел над набившим оскомину сборником стихов «Листья травы», предваренных пространным пояснением и панегириком «Я воспеваю себя».

Уолт Уитмен.jpg

На свое несчастье, заморский труд коллеги высоко оценил английский поэт Ральф Эмерсон, не ведавший, что Уолт корыстно воспользовался его откровением, предназначенным для личного пользования: «Вы явили миру бесподобные вещи, неподражаемо хорошо сказанные», «Вы в начале великого поприща!». И все такое…

Лучше бы уж не мутил болото.

С получением весточки от современника-олимпийца жизнь неудачливого стихоплета приобрела смысл. Ответив Эмерсону, будто тираж ушел влет, он включил в повторный тираж дифирамбы, свежий веник белостишия и крутанул типографский станок. Затем размножил похвалу с припиской «Копия для личного чтения» и продал по дешевке. Про восторги публики беззастенчиво соврал – книжка пылилась на складах.

Наконец, узнав о том, как его растиражировали, Ральф превратил дальнейшие отношения в кучку пожухлой травы. Уитмен же не унялся: воткнул в очередное издание сфабрикованные в газетах положительные отзывы о своих потугах, и опять безрезультатно – читатели и глазом не моргнули. И тогда Уолт взял их измором.

С этих пор «Листья» печатались каждые пять лет, разбухая и множась. Литература еще не знала такого навязчивого версификатора. Но главное, Уитмен допек всех! И спустя годы, Америка возвеличила его!

Страшно, аж жуть

Гораций Уолпол.jpg

«Замок Отранто» политик и писатель Гораций Уолпол, сын известного премьер-министра Роберта Уолпола, издал в 1764 году анонимно в качестве переводчика, сообщив в предисловии, что «повесть написана на чистейшем итальянском языке». Не зная, чем закончится литературный эксперимент, он боялся насмешек в прессе и тычков в парламенте, где заседал не первый год. Однако на пробу отправил томик поэту Томасу Грею и получил восторженный ответ: «Книга привлекла всеобщее внимание, а кое-кто из нас даже прослезился. Теперь решительно все боятся вечером ложиться спать».

Как оказалось, граф вывел на арену неведомый жанр, заразительный для предшественников романтизма, с головой окунувшихся в омут средневековья. На готический роман клюнули Уильям Бекфорд и Чарлз Мэтьюрин, Мэри Шелли и Брэм Стокер… За столетие они так унавозили почву, что чертовщина просочилась в последующие века, насытив кровью мировую литературу.

Приверженцы Фобоса и Деймоса наклепали целую библиотеку жутких книг, в конце концов забытых, исключая знаменитые шедевры кошмара – «Ватек» и «Мельмот Скиталец», «Франкенштейн» и «Дракула»... В итоге ни им самим, ни их подельникам вторично поймать фортуну за хвост не удалось.

Замешанные на экзотическом материале – чудовищном воплощении тупой ненависти, всевластии бесов и демонов, вампиров и оборотней, – каждый из них вложил кирпич в готический замок. И не желая того, внес сомнение в преодоление культа животного страха и способность к сопротивлению человеческого духа лютой злобе. Хорошо, что почти никто из авторов не располагал средствами писательского мастерства и потому не довел тексты до религиозного и сакрального смысла!

Фобос и Деймос.jpg

Уильям Бекфорд хвастал, что повесть «Ватек» состряпал всего «за две ночи и один день», малолетка Мэри Шелли взялась за «Франкенштейна» в 19 лет, а Стокер не обладал ни исключительным дарованием, ни виртуозным стилем, проявляя сентиментальность и торопливость литературного поденщика. Однако нужно признать, что «Франкенштейн» – это первый в истории образец научной фантастики, а бестселлер «Дракула» снискал феноменальный успех!

В молоко

Творческая стезя опасна невозможностью предугадать повороты судьбы. Только в конце жизни можно определить, что «особое к себе почтение» и было тем самым коротким признанием, а попытки воскресить его завершатся ничем.

Из 500 сочинений Даниеля Дефо ни одно не составит конкуренции «Робинзону Крузо», написанному в 59 лет. Ни одно произведение Петра Ершова не нагонит его «Конька-Горбунка», набросанного на студенческой скамье в виде курсовой работы.

Лилиан Войнич.jpg

В конце жизни Эдмон Ростан, познавший театральную известность, признался, что все его драмы и комедии пролетели мимо, кроме героической пьесы «Сирано де Бержерак», а Лилиан Войнич, написавшая несколько книг, так и не поднялась до уровня «Овода», вырубленного из гранита в 30 лет. В Нью-Йорке старуху, доживающую свой век в безвестности, всякий раз удивляли советские журналисты, артисты Большого театра и пионеры сообщением о культовом поклонении ее первенцу – «Оводу».

Из 13 книг собрания сочинений Константина Станюковича укоренились только три «морских»; из высокохудожественного десятитомника морского офицера Владимира Даля интерес вызвали лишь четыре тома «Толкового словаря»! Кстати, этот самоотверженный просветитель выступал против обучения крестьян грамоте, ибо она «без всякого умственного и нравственного образования почти всегда доводит до худа». Что ж, об этом еще Грибоедов говорил.

А кто помнит об увесистом наследии Уильяма Теккерея? В справочнике Сытина за 1906 год «Что читать народу» по содержанию 26 томов не было ни одной рекомендации. Только спустя десятилетия вспомнили о «Ярмарке тщеславия».

Дело в том, что при некоем равенстве двух фигур – Диккенса и Теккерея – предпочтение всегда отдавали первому. Неужто и его следует считать автором одного произведения?

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале