Комическая клоунада и проституция. Как великие в грош не ставили достижения друг друга

Опубликовано: 02 Августа 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Комическая клоунада и проституция. Как великие в грош не ставили достижения друг друга
Платон и Аристотель - о вкусах не спорят
просмотров 1183

Это только говорят, что о вкусах не спорят. Жанровая борьба предпочтений хоть и была нелепым противостоянием интеллектуалов, на беззаботные девичьи игры не походила. Появление фотографии, грозившей похоронить портретную и пейзажную живопись, толкнуло художников к краю пропасти; внедрение машин в ходе промышленной революции в Англии вынудило противников механизации – луддитов – крушить станки. Не оставляя камня на камне, шествовали новые направления в искусстве: от классицизма до реализма, от символизма до авангарда. С одной стороны, война на полное истребление, с другой – динамика, эволюция, прогресс. Во главе побоища – диалектики, а они всегда доводили дело до кровопролития. По мнению героя романа Тургенева «Отцы и дети» Евгения Базарова, «порядочный химик» превзошел поэта, а литератор Осип Сенковский вознес над ним естествоиспытателя и принизил неведение созерцательного ума пред умным ножом профессора Пирогова.

Луддиты.jpg

Как подметил классик, «я не субъект какой-нибудь, и у меня в душе свой жанр есть». А ради процветания не грех пустить в чужой огород вредителей.

Мало того что художники были равнодушны к точным наукам, а ученые – к поэзии, так приспешники муз вели еще и братоубийственную войну. Допустим, философы веками противостояли друг другу. Изощренные, циничные недруги спиливали ветви единого древа. Стоило великому басу Эцио Пинце оставить «Метрополитен» и выкинуть кульбит в мюзикле, как его род занятий оперные знатоки назвали «проституцией». Петра Чайковского возмутила «комическая клоунада» Григория Лишина: «Он сыграл мне свою оперу «Граф Нулин». Боже! Какая мерзость».

Фронда не утихала и в клане живописцев: с брезгливостью на акварелистов взирали Боттичелли, Хальс, Давид. Придворный историк искусства Людовика XIV Андре Фелибьен в поисках некой шкалы ценностей возвел исторические и аллегорические полотна в высший ранг, низвергнув к подножию – Олимпа натюрморт и ландшафтные виды.

Прозябание в кювете истории продолжалось до середины XIX века, когда пейзажисты все еще оставались в Европе малярами: работы Каспара Давида Фридриха признавали второсортными, а картины Уильяма Тернера – поделками картографа. Спустя полвека отношение к природе изменилось, и Иван Шишкин назвал пейзажиста «истинным художником, чувствовавшим глубже, чище».

И та, и эта

Публий Овидий Назон.jpg

Овидию было 25, когда он воскликнул: «Только поэзия!». За ним последовали тысячи версификаторов. Они откликнулись хором: «Во имя чего жить, если из девяти муз три опекают эпическую, лирическую и любовную лирику?!». О людях, выбравших столбовую дорогу, говорили с уважением или насмешкой. Подчеркивали «лебединую верность» или «собачью преданность».

Владелец изящного пера эссеист Томас Маколей поставил однолюбам клинический диагноз: «Ни один человек не может быть поэтом, если он слегка не псих». В словесную свару с эрудитом и стилистом, повлиявшим на английскую прозу, никто не вступил, потому как, по словам лорда Стенхопа, спорить с бароном бессмысленно, ибо память его безукоризненна и он всегда прав!

Да, холодным умом поэты не отличались. Подобно озарению, страсть к виршам пронзила юного Джона Китса во время стажировки за операционным столом. Как скальпелем, отрезал Достоевский всякое желание Дмитрия Мережковского сплетать сонеты в волшебные венки: «Слабо... Чтобы хорошо писать, страдать надо!».

Публицист Дмитрий Писарев признал поэзию единственным видом искусства. Иван Бунин причислял себя к поэтам, а уж потом к прозаикам.

А как зашкаливало отвращение к презренному способу изъяснений: Карлфельдт, кроме нескольких эпистол, лишь однажды обратился к суконной прозе в некрологе литератору Густаву Фредингу, Альфред Теннисон в сей презренной форме опубликовал лишь часть диалогов в пьесах. Получив крапивные ожоги от драм и романов, он вытаптывал поэтическую тропу 60 лет. Изучая привычный мир через розовые очки, в поэме «Видение греха» написал: «Каждую минуту умирает человек, но каждую минуту человек рождается...». И схлопотал пощечину от математика Чарльза Бэббиджа: на одного умершего приходится 1,167 родившихся. Неувязочка!

«Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень…». Завязалась переписка: «В вас нет романтики, милейший!» – «Поэзия поэзией, а цифры цифрами». О том же препирались Иван Лажечников с Александром Пушкиным, уточняя спорные места романа «Ледяной дом»: «В историческом произведении истина всегда должна уступать поэзии, если та мешает этой».

Поэзия подмяла под себя истину и вконец распоясалась. Прежняя сердечная дама повела себя в высшей степени прагматично. Исключила личные оценки и дум высокое стремленье – ей подавай только виртуозность техники! Хосе Мария Эредиа манил холодными формами, Уолтер Хорейшо Патер вывел формулу «искусство – ради собственной красоты», а Стефан Георге вообще повесил камень на шею: в поэзии неважен смысл.

Как издевка послышались из почтенной старины строки Пьера Ронсара: «Но всех бесстыднее наверняка поэт; нет жальче существа и неотвязней нет».

Ему требовалась передышка.

Душа с душою говорит

Глумившаяся над романами, отнесенными к низкому жанру, поэзия была в фаворе до 40-х годов XVIII века. И если бы за дело не взялся галерный раб Чарлз Диккенс, вряд ли Жан-Поль Сартр со временем признал бы писательство единственным занятием, имеющим смысл. В аудиториях Кембриджа Сэмюэл Кольридж наставлял студентов: «Не делайте литературу своим ремеслом, ибо будете зависеть от продажи сочинений ради удовлетворения жизненных потребностей».

Уже испытав каторжные условия, Диккенс, не отрываясь от весел, сутками корпел над бумагой и при случае говорил, что «никогда не пытался сочетать работу над книгой с чем-либо другим». Заперся дома, не зазывал гостей, не принимал приглашения на ужин, был для домочадцев в часы вдохновения «сущим несчастьем».

Литературную основу для оперы не ставили в грош!

Жан Рамо.jpg

Композитора Жана Рамо упрекали в том, что для либретто он нанимал бездарностей и потому его оперы безобразны. «Что поделать, – отмахивался Жан, – они написаны на либретто Вольтера! Впрочем, дайте мне официальный протокол или «Голландскую газету», и я устрою хорошую музыку».

Кстати, капельмейстер Георг Телеман тоже мог положить на музыку даже афишу.

Композитор Вольфганг Амадей Моцарт имел собственное видение расстановки сил: «В опере поэзия должна быть послушной дочерью музыки». И задвинул ее в угол. Значит, вокалистов на задворки? Только мелодия!? Это явный нонсенс, но писал же Петр Чайковский из Вены, посетив балет композитора Лео Делиба «Сильвия»: «Я слышал балет, именно слышал, потому как это первый балет, в котором музыка составляет единственный интерес!».

Любопытно, что музыкальный критик Эдуард Ганслик, не ведая о восторге Чайковского, подчеркнул совершенно иную составную произведения: «Делиб может гордиться тем, что первым развил драматическое начало в танце и этим превзошел всех своих соперников».

Первенство музыки над другими видами искусства признал философ Артур Шопенгауэр, поэт Андрей Белый, писатель Бертольд Авербах: «Музыка – единственный всемирный язык, его не надо переводить, на нем душа с душою говорит».

Слышали бы они математика Георга Веги, выказавшего полное равнодушие к музыке: «Не существует ни хорошей, ни плохой. Есть только большой шум и малый шум». Правда, и музыканты не остались в долгу: Людвиг ван Бетховен, так и не научившийся множить элементарные числа, складывал их столбиком.

Пред кислотой срывая шляпы

Макс Либерман.jpg

Когда немецкий художник Макс Либерман собрался написать портрет некоего врача, тот, сославшись на неустранимую занятость, согласился позировать только дважды: «Мне ведь хватает одного раза осмотреть больного и поставить диагноз». Художник парировал: «Вашу ошибку скроет земля, а неудачная картина будет висеть долго, утверждая, что я плохой художник».

Да, каждый кулик хвалит свое профессиональное болото: математики Дени Пуассон и Фридрих Бессель утверждали, будто в жизни есть единственная цель – заниматься любимой наукой.

Карл Вильгельм Шееле.jpg

Пред наукой срывали шляпы шведские химики Альфред Вернер и Карл Вильгельм Шееле. Бесконечно преданный кислотам, щелочам и взрывным смесям Вернер восклицал: «Меня часто охватывает экстаз пред красотой моих занятий!». Чем глубже он погружался в тайны химии, тем величественнее она казалась. А Шееле, с детства привольно чувствовавший себя среди лабораторных склянок и ядовитых паров, удивлявшийся увлечению сверстников виршами и возней с красками, уже в 15 лет осуществил мечту – поступил учеником к аптекарю.

граф де Бюффон.jpg

Шееле один совершил массу открытий, которые могла одолеть разве что орава энтузиастов. Слава выдающегося экспериментатора преодолела пределы страны. Он был нарасхват! Пруссак Фридрих II, посулив медовый пряник и кафедру в Берлинском университете, получил отказ. Принятый в 1775 году в члены Шведской академии наук, Шееле стал единственным ученым, удостоенным этой высокой чести, не имея высшего образования!

Интересно, протянул бы ему руку граф Бюффон, знаменитый естествоиспытатель, полиглот и эрудит, склонный рассматривать химию как «простую стряпню»?

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале