Кому из великих чужой язык был дороже своего

Опубликовано: 30 Декабря 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Кому из великих чужой язык был дороже своего
Гораций Уолпол / wordpress.com
просмотров 2567

Молчун Гораций Уолпол за все брался основательно: четверть века протирал штаны в парламенте, 20 лет перестраивал виллу и до смерти пугал сограждан готическим романом ужасов. В предисловии к «Замку Отранто», изданному инкогнито, он сообщил от лица «переводчика», что обнаружил книгу на чистейшем итальянском, которому английский, с явным отсутствием иноземного очарования, сильно уступает в разнообразии и гармонии. Мол, тот, чужестранный, великолепен для простого изложения, а «свой» тяготеет к ущербному измышлению, свидетельствующему об отсутствии гигиены речи. Уолпол с уважением отметил эту особенность «иностранцев считать делом чести говорить складно, выбирая слова и выражения». И вставил занозу бриттам-грубиянам, как обычно несущим всякую ересь. Нежданный успех «Замка» вынудил его, прежде опасавшегося насмешек, высунуть голову и признаться в содеянном: «Это я написал, я!». И тут же он пожалел об этом – роман приняли только в качестве импортного товара. Крайне уязвленный, Уолпол прикрылся сомнительной отговоркой: «Я писал не для нашего времени, которое не терпит ничего, выходящего за пределы здравого смысла».

О защите родной речи не думал ни минуты. Было проще испачкать пенаты и воспеть заграницу. Допустим, спустя 18 лет Уильям Бекфорд сочинил сказочный «Ватек» на французском. Как того требовала европейская традиция «восточной повести», заведенная Вольтером. Впрочем, для печати все равно пришлось перелицевать на английский.

Самуэль Хенли выполнил задачу и анонимно опубликовал рукопись, пока автора отвлекала крайняя занятость. Бекфорд вскипел – нависла угроза потери авторских прав! Заказал обратный перевод и отшлифовал текст. Любопытно, что впоследствии под одной обложкой продавались оба варианта!

И дум высокое стремленье

Гуманитарную помощь в развитии французской культуры оказывала русская княжна Софи де Сегюр, английскую беллетристику обогащала фрау Сибил Бедфорд, немецкую словесность развивал мсье Альберт фон Шамиссо. Услышав, как его песенку напевают на улице, он сообщил друзьям ошеломляющую новость: «Отныне я народный поэт!».

Софи де Сегюр.jpg

Слагать песни без владения лингвистическим кодом так же невозможно, как писать проникновенные романы на «языке каштанов» тому, кто воспитывался под осинами. Устроившись в Париже, Бунин жаловался Куприну на земляков, удумавших сочинять на французском.

Он полагал, что литератор, покинувший страну в силу роковых обстоятельств, обязан оставаться преданным ей пером и оружием. Всем известен был пример генералиссимуса Евгения Савойского, одержавшего ряд побед над… соотечественниками при Гохштедте, Турине и Мальплаке. Принц Евгений Савойский прославил знамена австрийской императрицы Марии Терезии, но дискредитировал собственное имя, нанеся поражение Франции Людовика XIV, когда-то оскорбившего его.

Евгений Савойский.jpg

Среди немногих писателей, избравших голос чужбины средством выражения мыслей, был Юзеф Конрад Коженевский. В 1878 году сын польского повстанца ступил на Оловянные острова, не владея ни единым словом. Покорил их, как Вильгельм Завоеватель, и возвел литературу на недосягаемую высоту! Помогли настырность, везение и так называемая «легкость языка».

Национальный герой Венгрии Лайош Кошут осилил его в австрийской тюрьме с помощью 16 строк Шекспира: «Изобрел грамматику, затем, поняв тонкости, познал разговорную речь».

Юзеф учился читать по газетам, бегло говорить приловчился в кабаках и портах. Вскоре английский стал не только средством общения, но и проводником высоких дум. В австралийском порту Аделаида на борт его судна «Торренс» поднялся писатель Джон Голсуорси. Капитан Коженевский показал наброски романа «Ошибка Алмейера» и, получив положительный отзыв, сошел на берег.

Книга ошеломила публику! Клеветники говорили, дескать, лексический ряд Юзефа короткий, как удавка, однако поляк продолжал грести с упорством осужденного, постигая изобразительные тайны литературного языка. И основал новую повествовательную технику, в результате чего вложил ума Джеку Лондону, Хемингуэю и Грэму Грину.

Джозеф Конрад.jpg

Его имя в книжном мире – Джозеф Конрад.

Впрочем, не стоит перегибать палку – британская литература и без него не чахла на корню, взлелеянная Шекспиром, Свифтом и Диккенсом. Но нужно признать, что была сдобрена и польской кровью.

Битва языков

Еще пять веков назад в Европе главенствовала латынь, ныне окопавшаяся в последнем бастионе – Святом престоле. Трудно представить, что в XVI столетии галльский был в загоне, ибо в век Вийона, Рабле и Ронсара кропать стихи на этом просторечии считалось моветоном.

Изгнать латынь из обихода пытались даже в Италии.

Битва на Апеннинах не утихала несколько столетий. На стороне «вульгаре» проливали кровь Бенедетто Варки и Альберти Леон Батиста. Джорджо Триссино постоянно юлил хвостом: сегодня переустраивал родную орфографию, завтра подгонял новые трагедии и трактаты под каноны Аристотеля и Гомера. Ему препятствовал патриот Пьетро Бембо, утверждавший, что создание выдающихся поэтических произведений возможно лишь на основе грамматики и синтаксиса Петрарки, а для прозаических необходим указующий перст Цицерона.

В конечном счете, на беду всей Европе, победил итальянский, царивший в помпезных операх и в концертах неподражаемых кастратов-фаринелли с женоподобными голосовыми связками. С ним боролись более двух веков!

Вот только два подтверждения: в 1589 году критик Путтенхэм в труде «Искусство английской поэзии» указал на то, что «графа Суррея можно считать реформатором отечественного стиля, отступившего от норм опостылевшей итальянской манеры», а в 1782 году «состоялась премьера оперы Моцарта «Похищение из сераля», написанной на немецком, а не на итальянском, набившем оскомину».

Парижские няньки

Не на жизнь, а на смерть сцепились теоретик немецкого языка Готшед с основоположником классической литературы Лессингом. Первый, переводивший сочинения Корнеля, Расина и Мольера, подбивал единомышленников на путь угодничества, измены и подражания заморскому вкусу, а второй, участвуя в борьбе за этническую самобытность, обвинял соперника в попытке «офранцузить домотканую прозу».

Эфраим Лессинг.jpg

Когда его попытка учредить государственный театр в Гамбурге провалилась, объявил: «Нам намекнули, что мы – еще не нация». И устроил пьесам перечисленных авторитетов показательную порку, продемонстрировав их слабость, пошлость и мещанство.

Последствия были колоссальными. Драматург Фридрих Людвиг обещал Эфраиму Лессингу за каждую новую пьесу 100 дукатов, Гейне назвал величайшим гражданином, Чернышевский поставил выше Гете, и только франкофил Фридрих Прусский удивился тому, что в Faterland нашлись те, кто пишет по-немецки!

«В Париже 40-летняя женщина все равно что мертва». Как куртизанки и светские львы принимали старостьчитать подробнее

Ничего удивительного, не знала же старая графиня из пушкинской «Пиковой дамы», что есть русские романы.

Над Фрицем посмеивались. Просвещенный государь, зазывавший знатных персон посетить Сан-Суси, рассуждавший с ними о реформах, игравший им на дудочке, прилюдно выражался «как кучер», что косвенно подтвердил Вольтер, как-то гостивший у него: «Здесь на германском говорят только с лакеями и лошадьми».

В Афинах воина, не умевшего читать, называли «хромым». Среди декабристов «хромоножек» не было, и укорить их в невежестве было бы абсурдом. Но в незнании русского – да. Они путались в падежах, хромали в пунктуации, спотыкались в орфографии.

Одни не учили «буки» и «веди», другие понимали «деревню» с помощью словаря: Бестужев-Рюмин, Лунин, братья Муравьевы-Апостолы… Такой конфронт вызвал у Николая I справедливый гнев: «И вы еще печетесь о своем народе?!».

Согласно социологическим данным, после того как клошары разобрали Бастилию, в Россию прибыли 15 тысяч вельмож. Маркизов, виконтов и прочих шевалье приняли с распростертыми объятиями, предоставив кров и хлеб. Гувернеры и няньки из Парижа в дворянских гнездах обучали малюток исключительно великому и могучему французскому.

Поможем поэзии всем миром

Бернард Шоу неоднократно подчеркивал, что пьесой «Пигмалион» пропагандировал фонетику. Он и позже не изменил лингвистическим принципам, завещав состояние тому, кто создаст новый алфавит из 42 букв, каждая из которых соответствовала бы реальным звукам английского.

Мартин Опиц.jpg

Если Бисмарк объединил Германию железом и кровью, то Клопшток – преобразованием грамматики и орфографии. Мартин Опиц, прозванный Лебедем Боберфельдским, провел переустройство поэтического немецкого введением правильного чередования ударных и безударных слогов. Выступив против иноземного влияния и бездумного подражания античным образцам, он сражался с засильем подобно знаменитому Ювеналу, порицавшему все неримское.

В «Книге об отечественной поэзии» Опиц призвал читателя «протянуть руку помощи и придать поэзии блеск, который ей уже давно пора приобрести». Его оруженосец писатель Фрейтаг в полемической горячке хватил лишку: будто любой образованный бюргер способен написать роман!

Если в «Письме о правилах российского стихотворства» большой ученый Ломоносов, защищавший лексическое богатство от засорения чужеземным мусором, считал филологию основополагающей наукой, то Опиц уделил этому предприятию толику внимания, однако именно оно гарантировало памятник!

Георга Шернъельма назвали отцом шведской поэзии. На основании созданных им словаря и грамматики на шведском разрешили издание национальной газеты и преподавание в университете. Главным оппонентом был скульптор Олле Монтанус, одной фразой прославившийся на века: «Если бы не он, мы говорили бы на немецком!».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале