Кому из великих тюрьма пошла на пользу?

Опубликовано: 05 Июня 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Кому из великих тюрьма пошла на пользу?
imgur.com
просмотров 340

Во все времена мрачные оковы и кандалы прочищали мозги, но никак не способствовали творчеству. Однако некоторые исторические примеры свидетельствуют об обратном. В 1862 году публицист Дмитрий Писарев был лишен свободы на четыре года за памфлет в защиту Герцена и призыв к физическому истреблению царствующего дома Романовых. Но вот что удивительно, через год узник петропавловской темницы получил перо, чернила и высочайшее дозволение печататься! Казалось, произошел курьез: одной рукой власть накинула платок на роток, а другой развязала руки и позволила метать молнии в правых и виноватых!

В одиночной камере критик журнала «Русское слово», хлебнув энтузиазма и вседозволенности, расправил плечи, будто и не сковывали их каменные своды. Статьи из угрюмого подземелья получили общественный резонанс, принесли литературную известность и славу дерзкого полемиста! Писарев мордовал всех без разбору: за сатирические очерки лупцевал Салтыкова-Щедрина, за драму «Гроза» пощипал Островского, за все на свете отстегал Пушкина, в ожесточенной схватке схлестнулся с «Современником».

Но самое интересное произошло потом. Освобожденный по амнистии, Дмитрий Иванович произвел переоценку ценностей, в которые еще вчера так неистово верил. Провокатор вышел из боя, и, не замечая дымящихся развалин и доведенных до смятения людей, удивился растущему недружелюбию!

Тюремные университеты

Приговоренный к вечной каторге, революционер-народник Николай Морозов за три десятилетия, проведенные в стенах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей, оставил 26 рукописных научных томов. Проповедник Джон Беньян, перманентно находясь за колючкой, опубликовал девять томов! И среди них – «Путешествие пилигрима», уступившее в тираже только Библии!

Николай Морозов.jpg

Тюремные университеты пригодились австрийскому драматургу Густаву Майринку и немецкому социалисту Августу Бебелю при работе над бестселлерами «Голем» и «Женщина и социализм». Драматург Джон Ванбру сочинял комедии в Бастилии!

И подобные оксюмороны были не редки.

Чернышевский, учинивший зломыслие против властей, в Алексеевском равелине «Петропавловки» пережил чудесные времена – ему хватило 100 дней для написания толстого романа «Что делать?», дважды счастливо избежавшего забвения! Во-первых, следственная комиссия проморгала за обширной любовной линией «опасные тенденции» и выписала «добро», а во-вторых, оброненную по дороге в типографию рукопись редактору Некрасову вернул бедный чиновник за 50 рублей серебром. А ведь мог пустить макулатуру на хозяйственные нужды. Но не судьба.

Достоевский на гауптвахте.jpg

Однажды Достоевскому тоже пришлись по душе нары. Запечатанный на два дня в кутузке, он перелистал «Отверженных» Гюго и сделал вывод, что на руках Каллиопы это произведение перевесило его собственный роман «Преступление и наказание»! Из-под ареста он вернулся в благостном настроении, объяснив жене, что никогда прежде так хорошо не отдыхал. «Это здорово, – сказал он, – что меня засадили. Когда бы я еще мог возобновить чудесные впечатления от Les Miserables»?

Случалось, что в годы заточения сидельцы обретали имя, славу и переживали самые знаковые времена. О философе Томмазо Кампанелло и его «застеночной» утопии «Город Солнца», сработанной за годы 30-летней отсидки, говорила вся Европа! В Неаполь съезжались люди, под разным предлогом добиваясь с ним встречи.

Равный ажиотаж познали поэт Пьер Беранже, художники Бенджамин Хейдон и Томас Уэйнрайт. Общественники и представители богемы считали долгом навестить узников в казематах.

Каменный мешок в Ньюгейте превратился в модный литературный салон. Уэйнрайт писал здесь портреты, Хейдон – историческое полотно «Заседание членов общества». Однажды к Уэйнрайту забрели два Чарльза – Макриди и Диккенс. Актер пришел в ужас, «узнав человека, у которого когда-то обедал», а писатель пожал плечами: если большому мастеру начертано на роду стать великим, он добьется своего самым извилистым путем.

Голуби Пушкина против царского фельдъегеря

Сергей Глинка за несколько лет цензорства беспечными промашками огорчал начальство до невозможности. Накануне увольнения загремел на гауптвахту не по одному завалящему делу, а сразу по двум: проюрдонил в «Московском вестнике» сатиру с легким фельетонированием министра юстиции Лобанова-Ростовского, а в университетском альманахе «Денница» – стансы юной поэтессы Серафимы Тепловой о безвременно погибшем юноше.

О выходе последнего сборника Пушкин сообщил в «Литературной газете» лестными словами: «В сем альманахе встречаем имена известнейших наших писателей, также стихи нескольких дам: украшение неожиданное, приятная новость в нашей литературе». Книжица достигла столицы, и ее взял под микроскоп чуткий литературовед Фаддей Булгарин, большой специалист выдувать мыльные пузыри на ровном месте. В строках Серафимы «Слезами горькими, тоскою твоя погибель почтена. О верь, о верь, что над тобою стон скорби слышала волна!» ему почудились восклицания неугомонного Пушкина о восхождении звезды пленительного счастья, и он расшифровал призыв как плач о повешенном декабристе Кондратии Рылееве!

После дешифровки донос Булгарина поступил в Третье отделение Бенкендорфа, а уж оттуда последовало в Москву уведомление о срочном принятии репрессивных мер. Параллельно из Петербурга Орест Сомов сообщил барону Дельвигу, «что над «Денницей» заискрили «высочайшие» перуны».

Михаил Максимович.jpeg

Однако почтовые вестники Александра Сергеевича опередили царского фельдъегеря, и редактор «Денницы» Михаил Максимович, спалив в камине «лишние» бумаги, заблаговременно приготовил дежурный узелок.

Однако джентльменский набор арестанта пришлось собирать цензору, а от редактора потребовали письменных объяснений. Максимович насупился и свалял дурачка, мол, барышня глупа, всего 14 лет, и стихи эти написаны на смерть утопившегося студента. Тогда жандармы наехали на Глинку, хотели поднажать и ненадолго упрятать. Но выпустили на волю через неделю, ибо величайшие симпатии, оказанные Сергею Николаевичу взволнованным обществом, скрыть не представлялось возможным.

Со слов писателя Ксенофонта Полевого, Глинку в Белокаменной знали все, и сотни людей, услышав о его принудительном затворничестве, поспешили засвидетельствовать уважение: «Число посетителей увеличивалось беспрестанно, так что через несколько дней сенатская гауптвахта представляла что-то вроде гулянья». Картина аховая: десятки экипажей возле парадного подъезда, а внутри помещения не протолкнуться.

Нужно признаться, московская «губа» мало походила на острог с колодками и дыбой. Пройти и пронести что угодно мог всякий. Здесь было душно, сытно и пьяно. Подпоили даже конвойных.

Глинка меж тем шумно радовался обстоятельствам, шутил без умолку и пел французские романсы, аккомпанируя себе на маленьком фортепиано, которое велел привезти из дому (!). После спаивания вертухаев начальство велело перевести узника на главную кордегардию. А там не растанцуешься.

Как великие прожигали свою жизнь
читайте далее

Это был спектакль: арестанта до Ивановской колокольни сопровождала толпа преданных миньонов, с восхвалениями следующих за пастырем. «Несли кто кисет, кто трубку, кто кружку и все остальное. Тут же тащили фортепиано. Все это составляло невиданную процессию, не унылую, а смешную импровизированную комедию», – описывал это шествие очевидец.

Еще уморительнее был финал катавасии. Наветы на Глинку объявили вздорными, а ему самому, претерпевшему публичное унижение, принесли извинения и всучили три тысячи казенных рублей.

Шутки на одни сутки

Эта водевильная история получила дополнительное звучание, ибо пятью годами раньше, в феврале 1825-го, случилось нечто похожее: в московскую каталажку вкатили фортепиано. Не тюрьма, а консерватория!

Здесь куковал композитор Алябьев, оказавшийся на государственных харчах по подозрению в убийстве. Во время прозябания в сыром цугундере бывшего гусара скрутил ревматизм, и старшая сестра упросила начальство ослабить уздечку разрешением установить инструмент для увеселения. Фортепиано заменило страждущему овощи, фрукты и свежевыжатые соки. Для Алябьева настали счастливые дни отдохновения, когда чистое творчество превзошло тревогу о хлебе насущном. Здесь он набросал несколько музыкальных произведений, в том числе романс «Соловей»!

Александр Алябьев.jpg

А затем Алексей Верстовский, навещавший старого приятеля в узилище, передал партитуру в Большой театр. Забавно, что первым исполнителем «женского» романса стал известный тенор Павел Булахов.

Кто из великих был неудачником по жизни?
читайте далее

«Соловей» вмиг разлетелся по салонам и завоевал необыкновенную популярность. Да такую, что шедевру присвоили рейтинг народной песни! А почему бы и нет, ведь никто не предъявил авторских прав.

Рассказывая Александру Александровичу о шумном успехе, Верстовский произнес знаменательную фразу: «Русскому таланту и тюрьма – на пользу». Не без иронии композитор намекнул в ответ, что рядом полно пустых камер.

Алябьев приободрился и занялся водевилями. Радовались метаморфозам и хмурые ключники. Ну кому еще доводилось так весело нести безотрадную службу? Одна из смешливых безделиц уголовного композитора так и называлась – «Забавы калифа, или Шутки на одни сутки».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале