просмотров 486

Кто из гениев сбегал за вдохновением в деревню, а кто жить не мог без душных городов

Опубликовано: 17 Июля 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Кто из гениев сбегал за вдохновением в деревню, а кто жить не мог без душных городов
Эпикур с учениками

В середине 1846 года английский писатель Чарльз Диккенс совершил поездку на континент, чтобы проветриться, написать роман и заработать денег. Британец получал хорошие гонорары, но не умел планировать бюджет, покрывать постоянно растущие потребности семьи, а тут еще Кэтрин родила шестого ребенка. Малыша классик назвал замысловато – Альфред Д’Орсей Теннисон, совместив в одном лице знаменитых денди и поэта. Диккенсу нравилось давать отпрыскам имена в честь литераторов. После Альфреда на свет появились Эдвард Бульвер-Литтон и Генри Филдинг, восьмой по счету, которого чуть не окрестили Оливером Голдсмитом… Итак, выбор пал на Швейцарию. В Лозанне Диккенс приступил к роману «Домби и сын», признанному одним из лучших. Многоголосая компания устроилась на вилле «Розмон» – у берега, на холме, среди садов. Одно удовольствие! Отнюдь. Царское великолепие мешало сосредоточиться! Недоставало ночных лондонских стрит, запруженных народом! «Сказать не могу, как они нужны, – жаловался Чарльз журналисту Форстеру. – Они сообщают моему мозгу нечто жизненно необходимое для работы».

Лабиринты и диссонансы

Совершенно верно, подзарядиться энергией он мог только на брусчатке Лондона, среди смрада, гомона и теней! В молодости эти бульвары ассоциировались с дарующими тусклый свет волшебными фонарями, без тепла которых «коченели пальцы».

Любовь к неуправляемому сброду, глухим кварталам и темным окраинам началась с «Очерков Боза», в которых репортер Диккенс передавал наблюдения за сценками в театрах и ярмарках, персонажами в торговых лавках и трактирах, со временем переместившимися в романы писателя-урбаниста и поэта-бытописателя.

Как и он, Конан Дойл и Бернард Шоу отдали столице Туманного Альбиона явное предпочтение, испытывая среди общей суеты превосходные ощущения. Из когорты древних мастеров его понял бы римский ритор Марк Фабий Квинтилиан, рекомендовавший коллегам при спряжении слов уклоняться от деревенских соблазнов, дуновением ветра в листве, пением птиц или трелями ночных цикад рассеивающих внимание. Уж лучше, советовал краснобай, писать в погребе, как Демосфен.

Это и понятно, жителю античных веков неведомы были ни клаксоны, ни придорожные газовые светильники, под которыми джентльмены выгуливали барышень.

Поэта Брюсова магнетизировала паутина булыжных мостовых, возбуждал необузданный характер людских орд и пугающий мрак тупиков. Художников Франса Мазереля и Амедео Модильяни привлекали разыгрываемые под луной диссонансы сословий, трагедии ситуаций и комедии положений.

Сад Моне в Живерни.jpg

Однажды Модильяни приехал в Каррару, где на желтом прибрежном песке громоздились блоки распиленного мрамора, готового к отправке. Как и Диккенс, он снял мастерскую на берегу моря, где когда-то Микеланджело выбирал для своих шедевров «гениальные» камни. История повторилась: уютный домик, чудесный сад. И одна вредная мелочь. «Это не для меня. Слишком далеко от Ливорно, чтобы работать по-настоящему! Мне нужен большой город!» – изрек живописец. Сказал – и впредь в каменоломни ни ногой.

Сократ был приверженцем Афин, Иммануил Кант не оставлял Кенигсберга, Зигмунд Фрейд не удалялся из Вены. Стефан Цвейг однажды сделал зарубки: «70 лет в том же городе, более 40 лет в том же доме». Кабинет, кресло, письменный стол. Если Фрейда можно было назвать венским сидельцем, то Ивана Гончарова – петербургским домоседом за добровольное «отбытие» почти 40-летнего срока под крышей дома на Моховой, 3.

Средь скопища язв и порока

«Деревню, – отмечал польский писатель Стефан Жеромский, – сотворил Бог, а город – Сатана». Он имел в виду, что кучу горной породы нельзя называть родиной, к которой тяготеет сердце. Это насильственная модель среды обитания. Жуир Эпикур обрел кров в «садах удовольствий», Платон – в роще Академа.

«Меня всегда удивлял Пушкин, – рассказывал Гоголь. – Ему, чтобы написать, нужно было забраться поглубже и запереться».

Покидая гнездилище язв и порока, просвещенные люди бежали «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов…». Живописец Константин Коровин, эмигрировавший в Большие Мытищи, заявил: «Москва никуда не годится. Где уж тут встретить необыкновенную красоту – избы, лес, острова!».

На четверть века философ-материалист Людвиг Фейербах осел в селе Брукберг: «Я у источника природы полностью смываю с себя песок, каким берлинская философия засыпала мне не только мозг, но – к сожалению! – и глаза. Логике я научился в германском университете, а искусству видеть – в немецкой das dorf».

Пуччини на вилле.jpg

Тридцать лет вдали от шума городского куковали Флобер, Верн, Пуччини… Один в тихом Круассе, другой – в неприметном Амьене, третий – в сонном Торре дель Лаго – местечке между Пизой и Вьяреджо, где под жарким солнцем изнемогали от счастья 120 человек.

«Это высшая радость, райский уголок…» – хвалился композитор. Отказавшись от ветреного Милана, где обрел устойчивое финансовое положение, Джузеппе коротал дни на берегу озера, о чем давно мечтал: ходил под парусом, стрелял зайцев, таскал окуней, сочинял музыку.

Живерни ты мое, Живерни

На полвека – можно сказать, на всю оставшуюся жизнь – удалились из столицы композиторы Сибелиус и Верди. «Мне необходимо уехать из Хельсинки, – вздыхал Ян и перебрался в усадьбу «Айнола», расположенную близ озера Туусула. – Для творчества нужны иные условия. В Хельсинки любая мелодия умирала во мне». Дело было в другом: будучи слишком общительным и мягким, он не отказывался от веселых вечеринок…

Моне за работой.jpg

О хуторе Живерни Клода Моне говорили в превосходной степени: край воспаленной фантазии, воплощенная мечта, оазис импрессионизма! Для работы ему не приходилось искать заманчивые пейзажи. Нацепил тапочки – и ты уж на пленэре! Важно захватить мухобойку. Болото, как ни крути…

Свой Эдем обустраивал годами – прикупал окружные земли и обживал их, как рачительный купец. Возвел цепь искусственных прудов, обеспокоив фермеров тем, что шлюзы ограничат поступление воды на их поля, а диковинные растения угробят сельскохозяйственные злаки похлеще саранчи.

Зря боялись: бригада садовников превратила обширные плантации в огромную оранжерею. Суровые нормандские буржуа, исстари не прогибавшиеся под северным ветром, оторопели, глядя на павлинов и фазанов, легкие мостики и беседки, буйное кипение цветников и пруды с тропическими лилиями на подогреве – на все то, что стало мотивами для 73 полотен живописца. В то время Европа восхищалась ботаническими садами. Чтобы взглянуть на рододендроны и бамбуковые пальмы, плакучие ивы и разноцветные нимфеи, к Моне зачастили гости: премьер-министр Франции Жорж Клемансо, шведский принц Евгений, десятки господ с пафосными именами.

Навозом по ноздрям

В сельской местности творцы охотно возились в земле. На лоне природы поэт Лудовико Ариосто построил домик и делил время между помидорными грядками и поэмой «Неистовый Роланд». Живописец Ефим Честняков пахал, сеял, валил лес и не забывал кисти.

Природа распаляла воображение, дарила покой и давала силы. Служила мастерской, собеседником, соавтором. В имении Беловежская Слободка Николай Лобачевский развел кедровую рощу, давшую первый урожай шишек в год его смерти. Богатый виноградник приносил Шарлю Монтескье хороший доход. Отменный флорист Жан-Жак Руссо сушил растения и дарил гербарии друзьям.

Латифундист Уильям Фолкнер.jpg

Доходило до нелепого. Уильям Фолкнер, стыдливый лауреат Нобелевской премии по литературе, не веривший в свой успех, маскировался под заурядного латифундиста. Американский поэт и философ Роберт Фрост распрощался с Гарвардом и занялся скотоводством на ранчо.

Даже после барабанной дроби, выбитой сборником стихов «Дар навсегда», не забросил мужицкую делянку в Вермонте. Ему все едино: гектар вспахать, амбар сколотить или загнуть строфу витиеватым фалеховым гендекасиллабом! Он словно всю жизнь боронил и вколачивал гвозди. Результат буколического труда: четыре Пулитцеровских премии и номинация на Нобелевскую, перехваченную Джоном Стейнбеком.

Получив известность, писатель Джордж Оруэлл завел магазинчик на селе и окопался в курятнике! Мог бы сдружиться с «пушечным королем» Альфредом Круппом, чья кипучая деятельность по варке орудийной стали была неразрывно связана с понятием «человекоубойная промышленность» – der Menschenabschlachtungsindustrie.

Джордж Оруэлл.jpg

Как ни парадоксально, старый милитарист устроил на скотобазе пастушескую идиллию. Запланировав прожить век, выбрал в качестве панацеи от всех болячек «здоровый крестьянский воздух» – аромат конского навоза!

Кто из гениев обязан успехом своим родителям?
читайте далее

Когда домашние взбунтовались против химической атаки, оружейник ретировался во флигель, куда по вентиляционной системе поступал из авгиевых конюшен ядреный дух лошадиного помета. Более полезный, нежели нюхательный табак. И задышал полной грудью.

Но всех превзошел любитель глухомани животновод Томас Харди. Его литературный труд на фазенде обернулся необыкновенным образом. Соорудив в книжке «Вдали от обезумевшей толпы» сложную конструкцию человеческих отношений на земледельческой ниве, он доверил женщине заглавную роль.

Феминистический перегиб труженицы с косой и командирским запалом покоробил читательниц конца XIX века. Литераторы нашли сюжет о бабе-комиссаре сильным. Аграрии же, отметив упоительные картины пасторальной жизни убедительными, заговорили об уходе за овцами отдельно и предложили автору выращивать крупный рогатый скот!

Вы, мистер, большой ученый! Харди, как знаток британских буренок, обещал подумать. Герр Крупп его бы поддержал…

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале