просмотров 1576

Кто из классиков был уличен в самодурстве?

Опубликовано: 04 Марта 2021 Автор: Сергей САС | Алматы
Кто из классиков был уличен в самодурстве?
Комедия Карло Гольдони «Самодуры»

Кто бы мог подумать, что найдутся лопухи, для которых название комедии Карло Гольдони «Самодуры», поставленной в венецианском театре Сан-Лука в феврале 1760 года, потребует пояснения. Но, видно, нашлись, если для них в книжном варианте пьесы автор расшифровал существительное rustego как «грубиян, неотесанный болван, враг учтивости, культуры и вежливого обхождения». Впрочем, таинственное слово предстояло разжевывать еще раз. Век спустя, в январе 1856 года, на сцене московского Малого театра давали пьесу «В чужом пиру похмелье», и Островский в качестве ликбеза разыграл в первом акте короткую сценку… Губернская секретарша Аграфена Платоновна, общаясь с отставным учителем Иваном Ксенофонтовичем, выразилась о купце Тите Титыче как о человеке с «крутым сердцем». Бывший педагог попросил обойтись без иносказаний: «Что это значит?». И получил ответ: «Самодур».

Однако тугодуму и тут невдомек: «Это lingua barbara, варварский язык». И тогда пожилая женщина высказалась точнее: «Так называется человек, который никого не слушает, ты ему хоть кол на голове теши, а он все свое».

Вот теперь понятно!

Литераторам сам бог велел изобретать неологизмы: Гоголь, Гончаров и Тургенев пустили в оборот «маниловщину», «обломовщину», «нигилизм». Новички притерлись и освоились. Лингвистическими россыпями насытили язык Лесков и Салтыков-Щедрин, Чехов и Достоевский. Однажды за термин, характеризующий чисто метеорологическое явление «белые ночи», схлестнулись былинные богатыри Радищев, Карамзин, Пушкин, предложившие соответствующие эпитеты – «светлые», «ясные», «задумчивые», а выиграл Достоевский.

Александр Островский не только смастерил клеймо, но короновал его и объявил, что в российском сословии появился новый класс, и он будет ему чистить рыло.

Прошло не так много времени, как журналист-западник Алексей Суворин сказал фельетонисту Амфитеатрову: «Мы, от Петра Великого до последнего нищего на улице, все – самодуры. А почему? Вот мы с вами понимаем, что дважды два – четыре, а все-таки хотим, чтобы было пять».

Тит Титыч.jpg

Подробности исторического словообразования никому не известны. Скорее всего, Александра Николаевича надоумил Писемский, поставивший на купца Гордея Торцова из пьесы «Бедность не порок» тавро «самодурный». Островский слегка поправил угловатое прилагательное, проутюжил и выписал путевку в жизнь.

Результат получился необыкновенный – театралы одобрили кличку Тита Титыча про чурку вместо головы. Как прояснил критик Владимир Лакшин, в представленном «образчике замоскворецкой фауны родовые черты» угрюмого недоумка и скалозуба – «общие для барской усадьбы и столичной канцелярии – были узнаны, и публика рукоплескала своей сообразительности».

Драматург не ошибся, когда делал ставку на старомосковскую речь персонажей и дремучую манеру их поведения. За последующие 30 лет творчества когорта полудурков преумножилась. Поражало другое: почему купцы продолжали обожать Островского, осмеянные им вдоль и поперек? Неужели довольствовались снисходительностью обхождения?

Это напоминало историю поэта Скиталеца: он смешал восторженных зрителей с грязью, а они подняли его на руки!

Чудаки без санобработки

Писатель Михаил Пыляев, этот «кругленький и толстенький господин с розовым, как у поросенка, лицом и сложенными на брюшке руками», получил приличное образование в университетах Европы. Много путешествовал по стране: скрываясь под маской лекаря, посещал дворянские гнезда, с прищуром заглядывал в провинциальные гостиные, рылся в архивах. Фиксировал наблюдения и, расспрашивая долгожителей, вызволял из беспамятства былые имена и события.

Михаил Пыляев.jpg

Его книги «Старый Петербург» и «Старая Москва» завораживали складностью изложения, ярким литературным языком и портретной палитрой. За три месяца до кончины Михаил Иванович выпустил «Замечательных чудаков и оригиналов», приведших историков и критиков в смущение: старые повадки узнаваемы, а почерк не тот.

Знатоков удивил не грандиозный труд, в котором Пыляев, как всегда, по косточкам разобрал дорогих остолопов, постигая глубину духовного падения каждого, а неряшливость, дефицит художественной полировки и отсутствие привычной санитарной обработки. «Чудаки» напоминали свалку лиц и кучу хлама.

Здесь было все: огрехи в грамматике, стилистике, орфографии; погрешности, оплошности, пренебрежение к изложению фактов. Причина крылась в том, что прежде авторский текст шлифовал тончайший стилист Николай Лесков, в свое время подковавший блоху под «мелкоскопом».

Письменные свидетельства сохранили его строгости в бытность работы над «Старой Москвой». Николай Семенович сетовал, что Михаил Иванович манкировал прямыми обязанностями: не выстраивал композицию, не боролся с тавтологией, не уповал на синтаксис. Устраивая полномасштабную выволочку, он костерил Пыляева, подвергая текст беспощадной редакторской правке…

А вот рукопись «Чудаков» перелопатить не успел. Не дожил. Автор же не сумел привести в порядок текст, чем по дружеской приязни занимался покойный писатель.

Николай Струйский.jpg

В той самой книжке был представлен и пензенский помещик Николай Струйский. Во многом примечательный господин с «безвольным ртом сумасброда, эгоиста и неврастеника» вел в Рузаевке обособленную жизнь. Дом построил по рисункам Растрелли, а наверху – в мансарде, называемой «Парнасом», сочинял неуклюжие стихи, сведенные в сборники, сохранившиеся ныне в единичных экземплярах. Кроме того, издавал великолепные книги и почитал юриспруденцию.

Вот за последнее пристрастие крестьяне и невзлюбили барина, с усердием прививавшего вкус к справедливости, воспринимаемой по собственному усмотрению.

Вредным занятием Струйского были показательные процессы. Сам назначал преступников, шил дела, устраивал дознания. Все по высшему разряду: улики, свидетели, прокурор, адвокат. И пытки.

Экзекуции производились возле парадного подъезда. Поэт Иван Долгоруков, посещавший усадьбу, в «Записках» рассказывал: «От этого волосы вздымаются! Какой удивительный переход от страсти самой зверской, от хищных таких произволений к самым кротким и любезным трудам, к сочинению стихов, к нежной и вселобзающей литературе… Все это непостижимо!».

Но вот неувязка: будучи в гостях у Струйского не единожды и поведав о «крепостнических ужасах» без принуждения, страсти пыточные князь лично не видел, а только «слышал от сторонних»…

Неокрепшие головы, забитые дурманом

На Руси слухи о любострастии и деспотии распространяли с охотой. Допустим, злодеяния, случившиеся в имениях предводителя дворянства Льва Измайлова, дошли не только до императора Александра I, но и разошлись по стране благодаря писаниям Грибоедова, Пушкина и Мельникова-Печерского – «Горе от ума», «Дубровский», «Старые годы».

Лев Дмитриевич куражился над мелкосопчатым дворянством и чиновной братией, глумился над дворовыми малолетками, согнанными в гарем, и крепостным людом, закованным в железо и битым арапниками.

Прокофий Демидов.jpg

Другой дурень, миллионщик Прокофий Акинфиевич Демидов, его превосходительство и действительный статский советник, сам сочинял ядовитые сатиры на высших особ двора Елизаветы Петровны, а когда она велела крамолу сжечь, собрал важную компанию и сопроводил аутодафе буйной гулянкой.

«Дерзкий болтун» продолжал больно щипать столичных чиновников и при матушке Екатерине.

О затеях потомка тульских оружейников говорила вся Москва. Например, он сулил большие деньги волонтерам, согласным пролежать у него год на лавке. Ешь, пей, отдыхай...

Мода на подобное издевательство проистекала из Европы. Английский «Курьер» сообщал о намерении неприкаянных людей сыскать себе пристанище отшельника у знатных господ.

Сохранились даже имена рабовладельцев: лорд Хилл и Чарлз Гамильтон. Благодетели выделяли странникам убогую нору, солому и сносное питание, а по истечении семи лет обязались выплатить 700 гиней! Но обычно бедолаги недели через три отъедались и делали ноги.

Дикие фантазии прижились.

Рассказ «Пари» Чехова.jpg

В 1889 году Чехов опубликовал рассказ «Пари», в котором богатый банкир и молодой юрист заключили договор на два миллиона рублей. Парень поселился в домашней библиотеке на 15 лет...

Вытворял Демидов и другие проказы: устроил всенародную попойку, унесшую на тот свет полтыщи человек, или венецианский карнавал.

Кто из великих был неисправимым ловеласом
читайте далее

Карабас-Барабас одел челядь во что ни попадя: ливреи сшивались из кусков золотой парчи и грубого сукна, крестьянские штанины с дворянскими панталонами, на одной ноге модный башмак, на другой – лапоть... Посмотреть на торжественный демидовский кортеж сбегались людские толпы. Еще бы!

На лакеях, кучерах, форейторах, лошадях и собаках – сплошь иноземная невидаль – очки!

Белокаменная умирала со смеху.

Своевольный «проказник» Демидов-Дуремар, сохраняя лидирующие позиции в стае московских дятлов, был, однако, человеком пытливого ума. Разбил Нескучный сад и носился с лейкой по клумбам, многие годы составлял гербарии и написал ученую книжку о пчелах. Не Вольтер, конечно, но зато какую пользу оказал отечеству!

Чего только стоили невинные забавы в ботанических заповедниках. Рассказывают, будто с дамами утонченного воспитания, украдкой срывавшими в оранжереях бутоны и придирчиво разглядывавшими статуи античных героев, происходили неописуемые чудеса.

Они падали в обморок, когда Ахиллесы, сфабрикованные самим Пигмалионом, вдруг оживали и приводили в смятение голыми местами неокрепшие головы, забитые романтическим дурманом и озоном.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале