Кто из великих был неисправимым ловеласом

Опубликовано: 25 Февраля 2021 Автор: Сергей САС | Алматы
Кто из великих был неисправимым ловеласом
facebook.com
просмотров 1879

О монахе Тирсо де Молино только век назад просочились сведения, что в 1625 году комиссия по исправлению нравов заточила его в монастырь за «развращение молодежи» и запретила сочинять стихи в галантном духе. Но братия рано радовалась – Тирсо уже обдумывал комедию «Севильский озорник, или Каменный гость», на протяжении четырех веков тревожившую умы женщин и литераторов. Прообразом легендарного совратителя Дон Жуана стал Хуан Тенорио, человек с «дурным поведением и непостоянством в любви». Простецкий сюжет о жизни развратника надоумил неутомимого кабальеро Мигеля де Маньяра превзойти телесные подвиги короля амурных интриг. С убийцей и бабником, соблазнившим тысячу женщин, дружил придворный живописец Мурильо, познакомившийся с ним во времена, когда идальго уже взбил перо во всех курятниках Севильи и предался раскаянию. Усердие в благочестии было столь велико, что горожане простили Мигелю де Маньяра бесстыдство и написали в Ватикан просьбу о канонизации!

Однако популяризация проделок Дон Жуана имела скверные последствия. Являя чудеса изворотливости и прыткости, за героем бессонных ночей и виновником женского разочарования шествовали подобные ему ловеласы, вальмоны и фоблазы, персонажи гривуазных романов «Кларисса» Ричардсона, «Опасные связи» Лакло и «Любовные похождения шевалье де Фоблаза» Кувре. 

Сплошь пройдохи, пролазы, проныры.

Эти беспринципные и бесцеремонные господа, как всадники Апокалипсиса, отнимали покой вельможных дам и дам полусвета, служанок и монахинь. Матронам предлагали реанимацию чувственности, укрепляющей семью, а барышням – первые уроки искушения и высокое качество интимной жизни.

Татьяна Ларина.jpg

Европа вместе с пушкинской Татьяной Лариной, уткнувшейся в подушки, источала горючие слезы. Впрочем, сам пиит, как и Стендаль, зевая над книжкой Ричардсона, нашел Клариссу «скучной дурой!».

Все эти благородные доны, обладавшие скромной мозговой извилиной, действовали по шаблону, психологическими коллизиями читателей не утомляя. Их занимали альковные приключения, переполох в бабьем царстве и разрушение девичьих замков. А еще умение ловко поддеть на шпагу того, кто пробовал отнять сорванный бергамский пояс целомудрия.

Не имели прикладных навыков в искусстве обольщения и те, кто прославлял ухажеров: Молино был монахом, Сэмюэл Ричардсон, хотя и прослыл краеведом женских сердец, жарких слов любви не знал и в двух браках придерживался трезвого расчета. Что касается Шодерло де Лакло, то этот «холодный по натуре человек, одетый всегда в черное», квалификацией пикапера не владел и не имел привычки разрушать репутации доверчивых клуш.

Лишь однажды увлек до известных крайностей адмиральскую дочь Суланж Дюперре... Но ведь женился же на ней!

Карман полон крошек

И хотя этим прохиндеям уготовано место в аду, на сводников они не тянут. Разве что доросли до косвенных совратителей… Критик Лакшин намекал: «Нет, должно быть, писателя, который под лучами известности не обретал в глазах толпы черты гуляки праздного или светского льва. А молодой Островский давал повод к подобным пересудам»

Сводни и сутенеры.jpg

Тургенев корил в донжуанстве Льва Толстого, раскрывшего некоторые эпизоды военной биографии. «Хоть в щелоке вари три дня русского офицера, – говорил он, – а не вываришь юнкерского ухарства, каким лаком не полируй, а зверство просвечивает».

Авдотья Панова на всю округу обличила романиста Лажечникова, якобы соблазнившего сентиментальную барышню, бежавшую из дома наподобие поэтессы Элизабет Браунинг. Это смахивало на дешевую пьесу, и Панова вздыхала: «Я не могла поверить, чтобы он не прекращал ловеласовских похождений».

Позже выяснилось, что сластолюбивый Иван Иванович в 60 лет женился на 22-летней девушке, надеясь, что это есть его последняя сердечная история.

Джакомо Казанова.jpg

Из членов ПЕН-клуба позорное клеймо souteneur или mangiamarroni получили только Габриэле д’Аннунцио и Джакомо Казанова. На закате жизни первый платил слугам за то, чтобы к нему заманивали из окрестных деревень простушек, способных удивить «жреца эротики» живостью организмов и пробудить азартом увядшие силы командора, а другой коллекционировал субтильных брюнеток, обучал салонным манерам, плетению любовных тенет и сбывал оных ценителям дорогих услад.

Но Казанова, автор десятитомника воспоминаний, был единственным, кто торговал постельными принадлежностями. Это его Лолита, юная ученица Луиза О’Морфи, добралась до перин Людовика XV, где наделала много шума. Если бы Джакомо всерьез занялся деликатным промыслом, ему не пришлось бы мечтать о свободе в европейских тюрьмах, ибо самыми близкими людьми при монархах были не советники, а коты с масленой ухмылкой, обличенные тайными поручениями коронованных блудодеев.

Вилял хвостом даже министр иностранных дел Талейран, ибо на выгул приглянувшихся особ у Наполеона не было времени. Цигель, цигель… Да и зачем: «У Талейрана всегда полон карман красивых женщин. Как крошек».

Талейран.jpg

Наполеон III до восшествия на престол проявил такой необузданный сексуальный темперамент, что заткнул дядьку за пояс. До царского венца таскал в подворотню портовых девок с панели, жил на содержании дев – этакий юркий альфонс, жигало, pimp!

Как-то раз он попросил любовницу Маргариту Беланже, в недалеком прошлом неудавшуюся актрису и певицу, помочь в весьма щекотливом предприятии – раздобыть молоденькую девственницу. Конечно, столь специфический предмет в Булонском лесу или на Елисейских Полях не сыскать, если не знать места.

Мой толстый Бебэ

Когда Дюма-сын наносил отцу визит с княгиней Надеждой Нарышкиной, в доме поднималась пыль до потолка – это застенчивый нимфоман рассовывал по углам и чуланам зазевавшихся полуодетых профурсеток. Такая знакомая ситуация для Беланже.

Взаимоотношения двух Александров были сложными. По признанию младшего, папаша грешил непостоянством: то сбывал ему некондиционных кокоток, вышедших из употребления, то принуждал «разнашивать новые штиблеты». Старший сердился, повторяя, что зла не желает, и просил учиться.

Шарль Маршаль.jpg

Но однажды автор «Дамы с камелиями» сам оказался сводником, по доброте душевной подложив Жорж Санд под плохо проверенного товарища. О том, как в усадьбу Ноань он нагрянул с семьей и толстяком, похожим на ньюфаундленда, Маршалем по прозвищу Гигант, Андре Моруа поведал в «Трех Дюма»: «Спать может, где попало: в курятнике, под деревом, у фонтана».

Кто из классиков отказался торговать «опиумом для народа»?
читайте далее

От 15 сентября в записной книжке писательницы появилась заметка: «После обеда прибыли мадам и мадемуазель Нарышкины, Дюма и его друг Маршаль с очень добрым лицом. Беседуем в гостиной».

События развивались чрезвычайно медленно. С ее-то опытом. Только месяц спустя Санд отметила: «Маршаль стал моим толстым Бебэ…». Ей было 60, ему – 39. Таким образом, кобель Шарль Маршаль, вызвавшийся написать портрет за пару дней, завис на несколько месяцев. Санд еще не знала, что пригретый на груди ловелас обычно оповещал заинтересованную общественность о своих шашнях.

Конечно, по возвращении Маршаля в Париж задушевная история стала достоянием прессы. Жорж Санд, не дождавшись весточки, ударила в колокола! Встревоженный Дюма ответил: «Клянусь, никого более не вводить в Ноанскую обитель», чтобы устраивать чью-то жизнь.

В обморок, в истерику, в петлю

Николая Григорьевича Рубинштейна, основателя Московской консерватории, в Белокаменной знала каждая собака. Стоило упомянуть имя-отчество, как кучер торопился по известному ему адресу. Старая столица любила пианиста-виртуоза, брата знаменитого композитора, а он обожал балы, карты, женщин!

Николай Рубинштейн.jpg

По дамскому полу скользил, как по паркету: вальяжно, страстно, с прибаутками. Московские бабы – эти восторженные и пылкие натуры – были от прелестника без ума! Чуть что – в обморок, в истерику, в петлю. О похождениях завсегдатая ресторанов ходили легенды. Одну пустил на ветер Федор Достоевский.

4 февраля 1872 года племян­нице директора консерватории Софье Ивановой писатель чиркнул признание: «Я обожаю Рубинштей­на и раскаиваюсь в клеветах, мною на него взведенных». А в каких именно, Федор Михайлович доложил в предыдущем послании: «Nicolas много сделал для музыкального воспитания, но зачем же из-за него застрелива­ются русские барыни с полудюжиной его карточек на груди?».

В монографиях о Николае Григорьевиче музыкальный педагог Лев Баренбойм выложил много подробностей, но о прискорбном прецеденте ни слова. Возможно, «топор Раскольникова» достался Николаю по ошибке, так как Достоевский должен был слышать о несчастном случае, происшедшем с его братом Антоном, о коем упомянул театральный критик Александр Амфитеатров в «Московском культе».

Вполне естественно, что «вокруг Николая роились легенды кутежного, донжуанского, игрецкого содержания, – размышлял журналист, – и это не умаляло его в общественном мнении, скорее, даже шло ему», а вот братец оного был человеком обстоятельным и степенным, и следом за «старым фортепианщиком на антресолях», как он называл себя, сомнительные веревочки не вились...

Но однажды произошло невероятное. Во время выступления Антона Рубинштейна в концертном зале Дворянского собрания, у памятника Екатерине II, застрелилась женщина. Из предсмертной записки стало известно: она поступила так, признав несбыточность мечтаний о взаимности и бесцельность дальнейшего существования. А в последнем желании не могла себе отказать – умереть «под звуки рояля моего полубога»!

Забывчивость Достоевского подтвердила последняя фраза г-на Амфитеатрова: «Приключись подобная история с Николаем Григорьевичем, какие вихри сплетен закружились бы в московском воздухе».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале