просмотров 324

Кто из великих был неудачником по жизни?

Опубликовано: 29 Мая 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Кто из великих был неудачником по жизни?
Вывеска кабаре «Черный кот» / steemit.com

По окончании пьесы Флобера «Кандидат» в зале театра «Водевиль» висел ледяной холод. Если бы автор не завоевал уважение публики прежде, сегодня она растерзала бы его. Столько ожиданий, надежд, чаяний... Но к моменту, когда приговор был вынесен, прежние симпатии остыли, сочувствие развеялось и воцарилось удивление в связи с «отсутствием вкуса, такта и выдумки». Ощипанный литератор, желая поделиться наболевшим, спустя месяц после мартовского фиаско 1874 года устроил званый обед, ставший традиционным в череде иных гурманистических праздников. Пиры для избранных называли обедами Флобера, обедами пяти или обедами освистанных авторов. Последний вариант лучшим образом обозначил причину, по которой «талантливые люди повторяли его ежемесячно». В кафе «Риш» осмеянный писатель пригласил Эдмона де Гонкура, Альфонса Доде, Эмиля Золя и Ивана Тургенева, чтобы они еще раз покуражились над ним. Флобер обладал самоиронией, а все остальные солидарностью – и потому согласились пройтись по любимым мозолям. И свои подставить. А чего терять? В воспоминаниях «Тридцать лет в Париже» Доде писал: «Все в прошлом потерпели неудачу: Флобер – с «Кандидатом», Золя – с «Бутоном розы», Гонкур – с «Анриеттой Марешаль», я – с «Арлезианкой».

Им было над чем посмеяться. В клан заговорщиков тайными путями проник только Тургенев, не имевший известного всем сценического конфуза, но поклявшийся, что в отечестве основательно нахлебался театрального позора, испытанного на петербургских подмостках. Пойди проверь его! Так что дружка Флобера впустили в кружок инквизиторов по большому блату.

К слову, в стан поруганных и угнетенных пробовали протиснуться то Эмиль де Жирарден, то Жюль Верн, чьи шкуры изрядно побила моль, но в змеиный клуб не пробрались.

«Обед пяти».jpg

Говорили невезучие начистоту, потрошили друг дружку искренне, без оскала и взаимного восхваления. Делились пережитым унижением, драматической долей страдальцев, а заодно ошибками в любви и иных насущных предметах.

Однажды сцепились в споре о Шатобриане, длившемся до часу ночи, в другой раз Золя устроил праздник очищения: выгреб грязное белье, накопившееся с детства. Откровенность приветствовалась, самообличение не пресекалось. Так что выложил все: детские злоключения, оплеухи и гонения, препятствовавшие сочинительству.

Его коллегиально просили остыть, мол, в 35 все еще впереди, а он словно не слышал: «Мне никогда не получить ордена, никогда не стать членом академии, никогда не удостоиться наград, которые могли бы официально подтвердить мой талант. В глазах публики я навсегда останусь только парией!». И – в слезы!

В общем, совсем раскис бедолага! А ведь не мальчик – десяток романов за плечами!

Короче, всякое было, а первый диспут прошел на острую тему, отмеченную в дневниковых записях Эдмона де Гонкура: «об особенностях литературы, создаваемой людьми с хроническими запорами или поносами».

Ну о чем еще могли говорить пасынки фортуны?

Случится же такое

Сизиф.jpg

Рассуждая о неудачниках-знаменитостях, трудно не отметить элемент лукавства. О каких горемыках может идти речь, коли они на слуху, на виду и на языке? Их книги во «Всемирке», биографии – в ЖЗЛ! Но ведь лузеры и лохи встречались даже среди мифологических персонажей: богов, титанов, героев. Хитрец Сизиф с непослушным булыжником, добряк Прометей с проклеванной печенью, хромой Гефест с развесистыми рогами. Да мало ли.

А можно ли считать жизнь классика мировой литературы Мигеля де Сервантеса счастливой, а его творческую судьбу состоявшейся? Биография, пересказанная кратким языком, представляет собой сплошное бедствие: в битве при Лепанто схлопотал три пули из аркебузы и, по существу, потерял левую руку; провел пять лет в рабстве и отмотал три тюремных срока по обвинению в растратах казенных денег и финансовых злоупотреблениях в качестве сборщика недоимок.

Во время отсидки в севильской тюрьме, в 57 лет, когда откладывать на потом уже не имело смысла, наконец-то взялся за роман «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». Горе луковое! Однако как извернулся – использовал единственную попытку.

Не без потрясений сложились творческие судьбы Джона Стейнбека, Рэдклиффа Холла и Уильяма Голдинга, чьи знаковые рукописи «Золотая Чаша», «Потушенная лампа» и «Повелитель мух» не принимали от семи до 20 издательств! Топили, как котят! На отчаянный шаг – подписать контракт с Голдингом – решился только редактор «Фейбер энд Фейбер». И роман, ставший бестселлером, разошелся тиражом в 20 млн экземпляров.

Джеффри Фарнол.jpg

Кеннета Грэма с «Ветром в Ивах» и Джеффри Фарнола с «Большой дорогой» американские издательства прокатили хором. Джеффри стучался во все двери, а когда надежды иссякли, отдал текст знакомому актеру, обещавшему доставить его сведущим людям в Бостоне. Но слова не сдержал, ибо по забывчивости бумаги из чемодана так и не вытащил. Через полгода вернулся домой и развел руками.

Как великие прожигали свою жизнь
читайте далее

Супруга Фарнола Бланш сбежала от незадачливого мужа к маме, и тот, решив, что карьера не задалась, переслал жене роман по почте, мол, чиркни спичкой. И тогда закрутилась фантастическая история, снять которую с потолка невозможно. Бланш отправила «Дорогу» не в печку, а в Лондон – издателю журнала Дживонсу. Тот продал права Сэмпсону Лоу, предложившему в свою очередь килограмм макулатуры бостонскому издательству «Литтл-Браун» – тому самому, до которого руки забывчивого актера так и не дошли.

В 1910 году «Большая дорога» вышла из печати и рванула по обе стороны Атлантики!

Это ж надо такому случиться!

Два кабака на Монмартре

До 30 лет Родольф Салис не знал, куда бы приткнуться. Не вникая в отцовское ликеро-водочное производство в Шательро, довольствовался избыточным пристрастием к его продукции, иногда окунаясь в сферы математики, археологии и поэзии. Всерьез увлекла живопись, и он снял пару комнат под мастерскую на Монмартре. Правда, не обладая прилежанием, быстро угас.

Родольф Салис.jpg

Лишь однажды затеял стоящее дело, не требующее усидчивости: подобрал на улице кота, притащил в студию и в ноябре 1881 года объявил об открытии артистического кабаре «Черный кот». Он хотел соединить в немереных дозах струи алкоголя, искусства и свободы.

О новом трактире прознал утонченно-пролетарский Монмартр, а следом и весь Париж. Оказалось, что улочка Рошешуар – это лучшее место, где можно выпить и поговорить о культуре. За выпивку молодые художники рассчитывались полотнами, украсившими стены, поэты – стихами, прочитанными с авансцены. Прозаики Мопассан, Гюго и Эдмон де Гонкур печатались в фирменном еженедельнике с двадцатитысячным тиражом.

Салис широко использовал рекламу, зазывал местных знаменитостей и заезжих гастролеров. Бывал здесь даже принц Уэльский, будущий английский король Георг VII, большой гуляка, распутник и почитатель андеграунда. Здесь кутили Гуно и Массне, Тулуз-Лотрек и Золя, Верлен и Дебюсси…

Родольф устраивал запоминающиеся вечера и вел их в качестве конферансье, официанты суетились в костюмах членов Академии наук, швейцар встречал гостей у порога, алебардой преграждая вход священникам и военным.

Рыжий кабатчик Салис приобрел популярность, и на него смотрели без усмешки. Наоборот, затейливый ресторатор продемонстрировал, в каком ракурсе следует развивать бизнес, включавший элементы питейного дома и музыкального театра.

Родольф Салис кичился тем, что его кабаре посещает только «чистая» публика. И точно, вскоре окрестным канальям с мясницкими ножами богема надоела, и ее выжали из обжитого квартала. Салису порезали лицо, а он, защищаясь табуреткой, убил одного из своих «академиков». Пришлось переехать. «Черный кот» собрал чемоданы, а пригретое место занял отпетый негодяй Аристид Брюан с кафе «Мирлитон».

Эй вы, мерзкие твари!

Очередной нелепый аутсайдер, бедный артист, никудышный певец и апологет черни. Впоследствии он стал самым прославленным и скандальным шансонье Монмартра, но начал простым охламоном. Впрочем, таковым и закончил. Зато с золотыми перстнями на пальцах и особняком с 20 гектарами лугов, речкой и островом. «Маркиз Карабас», – писал о нем критик Адольф Бриссон.

Аристид Брюан.jpg

Аристид был одним из тех, кому Салис по доброте душевной разрешал выступать с гнусными песенками. Теперь любитель котов наблюдал за развитием конкурента со стороны.

Вначале тот исполнял модные куплеты, а потом стал трубадуром бандитов и проституток. Смачным языком описывал парижские притоны и трущобы, тюрьмы и пустыри. Салис ожидал, когда же Брюана настигнет камуфлет, но к нему шли толпами!

Завсегдатай «дна» художник Тулуз-Лотрек с первых дней с восторгом наблюдал, как хозяин «Мирлитона» измывался над господами и расфуфыренными дамами.

«Внимание! – провозглашал он, когда кто-нибудь входил в зал. – Вот идет шлюха. Но это не завалящаяся девка. Товар первого сорта!». И подходил, чтобы ущипнуть за доступные места.

Хамскую манеру общения, прославившую заведение, Брюан открыл случайно. В день открытия кабаре ему на глаза попались молодые бездельники, на которых он, взиравший на пустой зал, с досады наорал. Спустя сутки субъекты явились за новой порцией «помоев»! Аристид смекнул – господа желают, чтобы их поносили! Так нате же вам! На дверях появился плакат «В «Мирлитон» ходят только те, кто любит оскорбления».

Брюан, огромный мужик, обладавший «голосом бунта и баррикад», сновал между столиками с дубиной в руке и «в резиновых сапогах канализационного рабочего». Покрикивал, развешивал тумаки и цедил сквозь зубы мерзости.

Публике нравилось!

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале