просмотров 480

Насколько преувеличен вклад знаменитостей в сокровищницу мировых шедевров?

Опубликовано: 17 Мая 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Насколько преувеличен вклад знаменитостей в сокровищницу мировых шедевров?

В каком бы качестве Фрэнк Харрис ни выступал, этот распутник, негодяй и нахал опережал соперников на полшага. Был лучшим в альковной кутерьме, скандальных ристалищах и профессиональных турнирах. Пил и читал запоем. Даже в путешествия книги брал чемоданами. Удачная женитьба на богатой вдове распахнула перед ним двери в престижные дома Лондона, но оттуда его поперли, как только он протиснулся во все сразу. Успешный прозаик, редактор женского журнала «Дом и очаг», патриарх современной журналистики XX века, только он, обладая моторной тягой, мог увеличить тираж захудалой газеты, зацепить собеседника за самое наболевшее и разговорить на уголовную статью. Секрет был прост: «Все дело в любви к кулачным боям и разврату». Фрэнк превосходно разбирался в обеих ипостасях.

Как он готовился к интервью и штудировал матчасть? Пока кто-то довольствовался короткой аннотацией из энциклопедии или школьным уроком по истории, Харрис говорил: «Профи должен знать о предмете все!». И однажды поразил всех – при подготовке к репортажу о трехчасовом сражении под Блюмфонтейном ненасытный репортер перелопатил 30 томов!

Фрэнк Харрис.jpg

Узнав об этом, одни читатели с восхищением сняли шляпы, другие сочли изнурительный аврал примером дутой продуктивности. Честно сказать, та самая стычка в англо-бурской войне не стоила интеллектуальных затрат Фрэнка. Так почему же аналогичные жертвоприношения повсеместно засчитывались?

Пол Гэллико.jpg

Вспомнить хотя бы журналиста Пола Гэллико. Спрашивается, какая нужда вынудила добряка предварить беседу со знаменитым боксером Джеки Демпси боевым раундом? А все просто – сначала Пол хотел оценить хук левой чемпиона в тяжелом весе собственной печенью, а уж потом рассказать о приключениях битой мухи в тенетах ринга. И ведь получилось: продержался на ногах пару минут, напечатал блестящую статью и снял все сливки!

Господа, соберите себя в кучку

Не проявишь излишнего старания – о тебе не заговорят. Приходилось поражать воображение, без меры загружая Боливара.

Баснописец Иван Крылов, пребывая в поисках себя, одновременно корпел над парой сценических вещиц: пьесой «Сочинитель в прихожей» и комической оперой «Бешеная семья». Литературный маньяк Грэм Грин, упорно прорубая в литературу дверь по росту, трудился денно над детективом «Доверенное лицо», а нощно – над тяжелым классическим томом «Сила и слава», накачиваясь бензедрином. Макс Шелер, философ и социолог, человек колоссальной эрудиции, строгал сразу три книги.

Маргарет Митчелл.jpg

И зачем эти «перегибы на местах»? Не заразна ли творческая лихорадка, не безвредна ли блошиная суета? Не завышена ли самооценка? Разве нельзя было Маргарет Митчелл без истерики и валидола собраться с мыслями, чтобы не перекраивать первые главы «Унесенных ветром» 60 раз, Александру Грину не кромсать прелюдию к «Бегущей по волнам» 50, а Бернардену де Сен-Пьеру не вымарывать вступительную часть «Поля и Виргинии» 14 раз?

И почему эти унизительные факты, которые следовало бы скрывать, известны литературоведам и трактуются в пользу авторов? Потому как мозолистой рукой шлифовали занозистую доску. И не сподобились, как Фонтенель, с первого взмаха пера писать без помарок.

Лион Фейхтвангер вспоминал, что драматург Бертольд Брехт переделывал пьесы до 30 раз! Топтал, кромсал, резал. Продолжал крутить мясорубку даже тогда, когда сочинение выходило из печати! Издатели и театральные начальники лезли в петли! Таковы выматывающее неспокойствие души, обескровливающая требовательность мастера или опасная для окружающих маниакальность.

Пролить пот и загнуться в канаве

Нет никаких оправданий злоупотреблению божьим даром. В чрезмерной эксплуатации своего таланта обвиняли художника Эдварда Мунка и композитора Франца Легара, математика Франсуа Виета и писателя Оноре де Бальзака...

Насколько преувеличен вклад знаменитостей в сокровищницу мировых шедевров и приукрашены их духовные затраты?

Задумав роман «Гроздья гнева», Джон Стейнбек сам пожелал пролить пот, испытать голод, сбить каблуки и загнуться где-нибудь в канаве, как его герои – переселенцы времен Великой депрессии. И совершил переход из Оклахомы в Калифорнию! Никто не посмел обвинить его в надуманности сюжета или уличить в неточности. Как это произошло с Эмилем Золя. После публикации в 1885 году опасного «социалистического романа» «Жерминаль» официальные власти, не подумав о грозящих разоблачениях, укорили автора в том, что он не представляет себе жизни и условий труда рабочих. Зря гусей дразнили. Золя доказал, что нюхал угольную пыль в шахтах, бывал на забастовках в Анзене, слушал пролетариев на революционных сходках, читал профильные колонки в газетах, изучал экономическую и техническую литературу. И тут же получил новую отповедь, которую долго не знал как расценить. Газета «Происшествия» писала: «Еще ни одна из его книг не была менее похожа на роман, чем эта, в каждой строке которой видно серьезное изучение социальных наук, знакомство с передовыми европейскими социалистами и философами, наконец, влияние долгих бесед Тургенева». Что это было, похвала добросовестности литератора или упрек в чрезвычайном усердии?

Кушать подано

Леонардо да Винчи писал «Тайную вечерю» всю жизнь – то и дело бегал с кисточками в церковь Святой Марии. Михаил Врубель навещал в Третьяковке «Демона поверженного»: то лик подкорректировать, то перепахать все остальное.

Публика смотрела на все это с удивлением, восторгом и жалостью.

Для пущей наглядности при написании картины «Осада Пскова» художник Карл Брюллов попросил императора Николая I что-нибудь погромче взорвать: «Я не имел случая видеть взрыв». «Я тоже, – ответил государь, – но этой беде можно помочь!». Заряд рванул на Петергофском шоссе. Вот только картина не была закончена.

Сватовство майора.jpg

В 1848 году полотно Павла Федотова «Сватовство майора» потрясло знатоков. Правдой в ней было все: подмечена каждая мелочь, прописана всякая деталь, казалось, даже запах домашнего переполоха повис в воздухе. Уж Павел Андреевич постарался. В поисках точного антуража, характеров, настроения он начал нелегкую охоту. Искусно используя предлоги, проникал в купеческие дома, умудрялся заинтересовать хозяев, втереться в доверие, разглядеть быт, обстановку, типажи.

На картине, не на первом плане, а в сторонке, изображен осанистый старик в сером сюртуке. Эка невидаль! Таких купцов пруд пруди на рынке. Чтобы изыскать единственного, Павел Андреевич целый год шерстил Невский проспект и Гостиный двор. Вглядывался в лица, вслушивался в речи, изучал ужимки. Наконец у Аничкова моста встретил свой идеал: «И ни один счастливец не мог более обрадоваться своей красавице, как я обрадовался моей рыжей бороде и толстому брюху». Павел Федотов еле уговорил «почтенного тятеньку» на написание портрета.

Жить и умереть в карете

Где бы ни ступала нога артиста Василия Самойлова, он всюду строил важный вид, раздувал щеки, преувеличивая собственное мастерство напускной бравадой. На подмостки Александринского театра шагнул прямиком из офицерской казармы, поначалу притирался в водевильных ролях и оперных партиях. Когда освоился и пустил корни, перекрыл дорогу молодой поросли. Пышный, важный, фальшивый – в театр приезжал с огромным псом и пугал актрис.

Василий Самойлов.jpg

Василий Васильевич буквально царил на императорской сцене. Апологет подлинности во всем, полагавший, будто его манеры благоухают сермяжной правдой, к работе относился с неистовым тщанием, веселившим изысканную публику. Если его персонажу полагался обед, он не царапал вилкой пустую тарелку, а съедал куриную котлету с дымком, привезенную из ресторана, и пил глинтвейн, вызывая в зале приступы жажды. Пил громко, ел со смаком, тщательно расщепляя углеводы и белки.

Неприятный тип. Капризничал и выкобенивался. Сокращал тексты драматурга Островского, забывал их во время спектакля. А затем, фланируя возле суфлерской будки, дублировал подсказки. С жаром, пафосом, на сытый желудок.

Подлинность, прямо скажем, наигранная. Знаменитый английский актер Дэвид Гаррик, репетируя «Короля Лира», для большей достоверности изучал поведение сошедшего с ума мужчины. Гений французской сцены Фредерик Леметр ухватки папаши Жана в «Парижском тряпичнике» копировал со старьевщика Лиара. Герцен говорил: «Он беспощаден в образе ветошника». Кстати, прославился не только Леметр, но и папаша Жан, воплотивший моральный дух французов.

Врач Джеймс Паркинсон, описавший в «Эссе о дрожательном параличе» нарушение функции движения, исследовал «уличную неврологию» на лондонских площадях, ибо «фамильную» болячку невозможно было разглядеть в лабораторных условиях.

Фредерик Леметр.jpg

Джеймс и сам страдал от этого недуга. Кроме того, ему досаждали коллеги, называвшие научный подвиг неумеренным прилежанием, равным избыточному рвению Эразма Дарвина – деда основоположника естественного отбора. Натуралист, врач и поэт, он жил в карете, оборудованной и устроенной таким чудесным образом, чтобы можно было читать и писать, обедать и спать. Одно из писем клиента было отправлено по незамысловатому адресу: «Доктору Дарвину в дороге». Был человеком занимательным: бедняков лечил бесплатно, покупал им лекарства и продукты. Ночные разбойники его не трогали, а король Георг III звал на должность лейб-медика. Только в Лондон Дарвин не поехал. Не хотел расставаться с друзьями и боялся крепко запить, если потеряет настоящую работу.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале