• USD 356
  • EUR 419
  • RUB 5.35
просмотров 1165

Олжас Сулейменов: хочу успеть записать нашу историю. Древнюю и новейшую. Но пока невозможно

Опубликовано: 14 Сентября 2017 Автор: Тлеужан ЕСИЛЬБАЕВ | Алматы
Олжас Сулейменов: хочу успеть записать нашу историю. Древнюю и новейшую. Но пока невозможно
Олжас Сулейменов / © ЭК

В эксклюзивном интервью нашей газете великий поэт, публицист и общественный деятель Олжас Сулейменов размышляет о происхождении языка и слова, призывает к серьезному отношению к истории и культуре, говорит о проблемах, которые волнуют общество, и делится творческими планами.

– Олжас Омарович, как-то, отвечая на вопрос о своих творческих планах и о том, как идет работа над книгой «1001 слово», вы образно сказали: «Слониха на сносях».

– Работа продолжается. Уже не одно десятилетие. Попутно издаются книги, помогающие теме. Этим летом был в Риме, где встречался с издательством Сандро Тети, выпустившим мою книгу «Язык письма» на итальянском. Почитал добрые отзывы римских и миланских ученых. Они заставили меня обратиться к оригиналу. Два дня перечитывал свою книгу, которую написал и издал в Риме в 1998 году, когда работал там послом. И понял, что слишком поторопился тогда, поспешил сразу высказать многое из тех неожиданных для науки знаний, что накопил за предыдущие десятилетия.

О чем эта книга? Научное языкознание родилось в XIX веке. Происхождение языка и слова церковь приписывала Богу. Первым, кто допустил, что слова могли изобретать люди, был преподаватель одного из швейцарских университетов Фердинанд де Соссюр (1916 г.). Он изрек своим ученикам как истину: любое слово придумано произвольно. Ученые Европы подхватили это откровение и сделали его основой этимологии – науки о происхождении слов.

Теперь можно было копаться только в верхних слоях истории слова – как оно распространялось по родственным наречиям, как фонетически развивалось. Выявлять системные изменения и восстанавливать архаическую форму лексемы стало основной задачей этимолога. А как возник этот искусственно воссозданный архетип, никого уже не интересовало, потому как Соссюр ответил: любое слово придумано произвольно. Все этимологические словари, изданные в ХХ веке, сделаны по этой колодке.

Книга «Язык письма» первой выступила против такой версии, связав происхождение слова с образным письменным знаком – первоиероглифом. А образный письменный знак не был произволен: он изображал конкретный предмет.

Например, на экваторе юная луна (месяц) выглядит «лодочкой». И тюрки еще в Африке назвали этот знак ай – «луна, месяц» (aj). По правилу грамматики иероглифа на предмет, похожий на священный знак, переносилось его название, но в уменьшительной форме. А в одних тюркских языках суффиксом уменьшительности издавна были ак, в других – ік.

Жрец видел на небе знак aj. И предмет, созданный по форме знака, он называет ajak – «чаша, чашка» (каз.). В другом диалекте жрец увидел, что и след ноги (копыта) на знак этот похож. Там появляется слово ajak – «нога» (каз.). В третьем племени создали лодку по форме священного знака (не забываем: это эпоха лунопоклонничества), но в том языке начальный слог слова открывается гортанным протезом кайак – «лодка» (майя). Слово уплыло в Южную Америку. В Евразии слово осталось с другим суффиксом уменьшительности – kajik > kajуk – «лодка» (каз.).

Правило иероглифа узнается и в примерах из других языков. Славяне, думаю, тоже когда-то изображали лодку по-южному: luna. Похожий предмет назвали уменьшительно: lunka. Птицу обозначали – «поднятые крылья»: V voron. Корень voron встречается в названиях разных пернатых: воробей, жаворонок, ворона. Поэтому и предмет, похожий на сей знак, был назван voron-ka. И предмет, и опасное завихрение в речной воде. Подобных примеров в славянских и других языках немало, и они подтверждают, что это правило грамматики иероглифа было распространено во многих древнейших культурах.

С 9 по 10 августа я был участником Всемирной конференции гуманитарных наук недалеко от Брюсселя, в городе Льеже. Выступил с 10-минутной речью. Не буду пересказывать содержание – «Казинформ» в тот же день ее опубликовал. Но что меня поразило после ознакомления с программой итогового собрания ученых? На всемирной конференции не было сообщено ни об одной новой научно-гуманитарной идее, которая была бы заявлена в какой-либо стране. Мир наукой занимался, но не гуманитарной. Я приехал в Льеж из Рима, где обсуждал с коллегами содержание «Языка письма». Мы признали, что такой проект исполнить в одиночку невозможно. Нужно коллективное сотворчество, с постоянным обсуждением.

Убежден, что казахстанская наука в ближайшие годы еще не проявит себя в области фундаментальных наук, а вот в гуманитарных – может. В Казахстане выработан новый метод этимологии, который позволяет наполнить историческим смыслом большинство слов тюркских, славянских и других языков. Если бы несколько университетов, где филология («любовь к слову») преподается не только для подготовки к сдаче зачетов, взялись разработать эту тему, она за пять лет вывела бы казахскую филологию в претенденты на авторство направления «Новое языкознание». И это было бы конкретное участие наших ученых в президентской Программе модернизации общественного сознания.

Мы бы узнали, как давно возникли наши языки и где они письменно проявляли себя – в Древней Передней Азии, в Средиземноморье, в Древнем Китае. Эти сведения сохранились не в музейных артефактах, которых у нас нет, а в устном языке, в древних словах. Этот архив истории нельзя стереть, переписать, отредактировать. А мы сейчас имеем золотой ключик, открывающий все двери в тайны слов. Не воспользоваться этим – в очередной раз проявить культурную бесхозяйственность.

Надо начинать, пока этот ключ не подхватили другие. Новый метод этимологии описан в книге «Код слова» (2013 г.). Переиздан в издательстве КазНУ. Но еще не прочтен университетом и не обсужден пока. Международный этимологический словарь «1001 слово» по силам создать большому международному коллективу авторов, но начинать обязаны казахстанские ученые.

– В 2012 году в интервью нашей газете вы говорили, что пишете книгу мемуаров. В ней хотели рассказать о своем отношении к людям, обладавшим властью, с которыми встречались и работали. Когда читатели увидят эту книгу?

– Сам задаю себе этот вопрос постоянно. Надо написать не только о политиках. У людей моего поколения интересные биографии. Кто расскажет молодым о том нашем времени? Пишущих ровесников все меньше. Действительно, мемуары – исторически нужный жанр. История основана на именах. У народа с большой письменной историей в памяти сотни древних имен. А у нас сколько удержалось? Недавно президент Нурсултан Назарбаев призвал Министерство культуры и спорта найти 100 имен героев нынешнего времени. Но такая работа по силам скорее писателям, чем чиновникам. А наша литература по известным причинам не справилась и с предыдущей задачей – 100 имен ХХ века. Это имена первых казахов, ставших известными миру.

Я дружил и сотрудничал с основателем казахского кино Шакеном Аймановым, его продолжателями – Султаном Хаджиковым, Мажитом Бегалиным, Абдуллой Карсакпаевым. Надо рассказать о плеяде первых художников, о великих певцах – Ермеке, Розе, и сегодняшних – Бибигуль, Алибеке… Сталин сказал: «Незаменимых нет». Намеренно ошибался. Каждый настоящий творческий человек незаменим.

– О своих российских друзьях-поэтах, конечно, вспомните?

– У меня в столе заготовки воспоминаний об Андрее Вознесенском, Роберте Рождественском, о недавно ушедшем Евгении Евтушенко, о своих учителях – Константине Симонове, Леониде Мартынове, Борисе Слуцком. Об академике Лихачеве, о Льве Николаевиче Гумилеве. Я отказался от крупноформатного повествовательного жанра. Надо попробовать уложиться в новеллы.

– Вы встречались с Хрущевым, Брежневым, Горбачевым…

– Казахстану в ХХ веке больше всего повезло в 60–70-е годы, когда правил Брежнев. Эти годы оказались счастливыми для всей советской культуры – лучшие книги, фильмы, оперы создавались тогда. Поколение творцов-шестидесятников творчески выросло тогда и у нас. Об этом будет интересно поговорить, сравнить с положением дел в искусстве наших дней. Посмотреть, от чего зависит развитие культуры.

Кстати, в 60-е годы я близко познакомился и подружился с Бауыржаном Момышулы, Талгатом Бегельдиновым, Рахимжаном Кошкарбаевым – символами нашего участия в Великой Победе.

– Мы знаем о них крайне мало – только то, что сообщалось в официальной прессе. Я слышал, что Бауыржан Момышулы мог стать Героем Советского Союза уже зимой 1941 года, а стал лишь к концу жизни благодаря настойчивости президента Назарбаева.

– Да, в конце ноября 41-го года поступила разнарядка: «Две Золотые Звезды для казахов – офицера и рядового из дивизии Панфилова». Бауыржана срочно вызвали с передовой, и он – уже командир полка – прискакал в штаб корпуса. Там – член Военсовета.

«– Заполняйте лист. Фамилия, имя, отчество, соц. происхождение. Разборчиво.

– Зачем?!

– Вы представляетесь к правительственной награде.

– У меня там полк погибает, а вы меня отзываете бумажки заполнять?!».

Развернулся и ускакал. Член Военсовета посмотрел ему вслед и порвал наградной лист. Об этом потом, через десятки лет, рассказал «рядовой казах», который тихо заполнил нужный лист и получил Героя. А Бауыржан только к концу войны добился повышения – стал полковником, командиром дивизии, но Звезды так и не удостоился.

Характер помешал его карьере и в мирное время. После войны послали преподавать тактику в Военной академии в Москве. Первая лекция. Волновался, но справился. В кабинете начальника академии преподаватели дружно поздравили своего нового коллегу, уже знаменитого в армии благодаря книге Бека «Волоколамское шоссе». И начальник похвалил, но не так искренне, как другие. Бауыржан это заметил:

«– Товарищ генерал, есть замечания?

– Все нормально. Только вот акцент казахский мешает. От этого надо избавляться.

Бауыржан одернул китель и четко с расстановкой сказал:

– Товарищ генерал, разрешите от этого избавиться прямо сейчас? Пошел на хер! Акцента нет?».

Так завершилась его профессорская карьера. Об этом случае мне рассказал москвич, бывший преподаватель Военной академии.

О нашем Бауыржане у меня немало интересного в памяти. Жалею, что в 1963 году не поехал с ним на Кубу. Рауль Кастро, военный министр Кубы, давал интервью корреспонденту «Комсомольской правды», и тот спросил:

– Кого из советских героев знают на Кубе?

И Рауль ответил:

– Чапаева и Бауыржана Момышулы.

– Но Момышулы жив-здоров!

И Бауыржана тут же пригласили на Кубу, где книга Бека была учебным пособием по тактике в военных училищах.

Бауке остановил меня в Союзе писателей:

– Поедешь со мной, будешь моим адъютантом!

– Не могу, Бауке, завтра улетаю в Сирию. Документы и билеты на руках.

Он привез ворох газет кубинских. На всю первую полосу их главной газеты – портрет Бауке, спускавшегося по трапу самолета. «Великий советский воин Бауыржан Момышулы, добро пожаловать на кубинскую землю!». Десятки роскошных журнальных фотографий. Он принимает парад кубинской дивизии, почетным командиром которой назначен приказом военного министра.

А в эти дни в «Қазақ әдебиеті» печатается очередной жалкий пасквиль на Бауыржана – резко отозвался о произведении какого-то «уважаемого» никому не известного автора. Но ни телевидение наше, ни радио, ни «Казахстанская правда», ни «Социалистік Қазақстан» ни словом не обмолвились о кубинском триумфе Бауыржана.

Такое традиционное, избирательное отношение к «своим» историческим личностям у нас, увы, сохраняется до сих пор. «В своем Отечестве пророков нет и не должно быть!». Так проявляется комплекс национальной неполноценности.

Рахимжан Кошкарбаев – тоже своего рода пророк. Он мне рассказал правду о последних днях войны. С детства помню фильм «Падение Берлина». Штурм рейхстага. Егоров и Кантария с боем прорвались к куполу, водружали Знамя Победы.

Этот эпизод повторен во всех подробностях в завершающем фильме сериала Юрия Озерова «Освобождение». Кажется, так назывался сериал. Теперь твердо знаю: был штурм Берлина, но не было штурма Рейхстага. В ночь на 30 апреля полуразрушенный бомбежками Рейхстаг никто не защищал: имперская канцелярия в другом районе и под землей. Кошкарбаев и его ординарец Григорий Булатов переползли никем не простреливаемую площадь, вошли в пустой Рейхстаг, по которому бродили две русские женщины, пригнанные из оккупированных областей СССР. Они собирали в сумки какие-то предметы, которые могут пригодиться. И ни одного немца. Кошкарбаев вспомнил о своем штурмовом флаге за пазухой. Такие куски красной ткани раздавали всем офицерам перед штурмом городов, чтобы помечать каждый взятый дом.

Рейхстаг, можно считать, уже взят. Булатов был поменьше ростом и полегче весом. Рахимжан подсадил его к себе на плечи, и тот укрепил штурмовой флаг на колонну, возле входа в Рейхстаг. На следующее утро таких флагов на колоннах были уже десятки. Еще какой-то красноармеец уже не переполз, а перебежал площадь. Кошкарбаев его подозвал и поручил доставить задержанных женщин с сумками в штаб ближайшей части.

А рассказ о дальнейших событиях, о появлении мифа о Егорове и Кантарии, о россыпи геройских звезд за взятие Рейхстага займет много места. Я эти сведения изложу, иншалла, в книге. Где сообщу, кстати, что Золотую Звезду получил и тот солдатик, который привел женщин с сумками в штаб своей роты. Но не Кошкарбаев и не Булатов. Они знали, что никакого геройства не совершили. Но и награжденные ведь тоже.

– Вы, можно сказать, дружили и с Динмухамедом Кунаевым, и с молодым Нурсултаном Назарбаевым. Наверное, самые большие новеллы вы посвятите этим героям?

– Рассказ об этих личностях, оказавших значительно более масштабное влияние на историю народа и государства в новейшей истории, в новеллы не помещается. Я сейчас работаю над весной и летом 1986 года, во многом переломного. Он еще до декабрьских событий наполнялся драматическими событиями, могущими коренным образом изменить, а то и просто оборвать судьбу известных стране людей. Поэтому рассказ очевидца требует предельно правдивых, взвешенных слов. И эти слова находятся.

– Надо все бросать и заниматься только этим! Кто, кроме вас, обо всем этом расскажет нынешним и будущим читателям?

– Легко сказать – все бросить. Понимающих мою ситуацию не так много. Два-три человека поддерживают на плаву «Культуру» и «Неваду», что позволяет мне несколько отвлечься от житейских дел и поработать за столом. Но есть общественные проблемы, которые я не могу просто так оставить. Одно из последствий 40-летних атомных испытаний в Казахстане и России – дети рождаются с диабетом. Они обречены не есть конфет, пирожных, ничего сладкого. Даже материнское молоко для таких детей – яд: оно содержит сахар. Я сам – диабетик, с 60 лет обхожусь без сахара, но видеть, как некоторые дети проживают детство – самую сладкую пору своей жизни, мне, писателю, непросто. И количество таких больных растет.

Физики и настоящие медики после остановки ядерных испытаний говорили: взрывы будут еще десятилетиями греметь онкологией и диабетом в генах новых поколений. Это понимают президент и правительство. Не экономят на медицине. Наш Минздрав за 26 лет после закрытия Семипалатинского полигона потратил миллиарды долларов на закупку лекарств за рубежом. Можно было за часть этих денег построить в Казахстане десятки заводов, производящих эту продукцию самых новейших поколений. А ТОО «СК-Фармация», которое весной подверглось резкой критике президента, пока удосужилось наладить выпуск только 11% нужных лекарств. И то, это не оригинальные препараты, а закупленные и только упакованные в Казахстане. Строго говоря, все 100% нашей фармацевтики – это импорт, качеством зачастую давно устаревший.

После критики президента следственные органы привлекли к уголовной ответственности несколько человек из Минздрава, а ТОО «СК-Фармация» поспешно объявило конкурс проектов. В конце июля подвели итоги. Победили опять расфасовочные и упаковочные проекты, а отвергнут единственный творческий проект, заявленный ТОО «БИО-Евразия» по производству антидиабетических, антионкологических лекарств, по технологиям, запатентованным, имеющим лицензионное соглашение и получившим одобрение Министерства инвестиций и новых технологий. Почему отвергнут? Потому что Казахстан не должен производить дорогие лекарства, он обязан закупать их за рубежом!

Президент в конце августа в открытом эфире снова резко высказался по ТОО «СК-Фармации». Сказал, что к нему несколько раз обращались люди, готовые наладить выпуск антидиабетических препаратов. Есть проект, патент, кадры технологов, готовых организовать более 500 рабочих мест, есть финансирование. Почему не заключается договор? Давно надо запускать!

Глава Минздрава, слушая речь президента, послушно кивал головой и при этом знал, что все равно не пропустит проект, который существенно сократит закупку инсулина за рубежом. Вот такая примитивная, но почему-то очень действенная логика работает у нас много лет, обеспечивая кому-то сладкую жизнь.

Республика вступила в новое 25-летие. Насколько оно будет новым, зависит и от того, разовьется ли у нас эффективная фармпромышленность, творчески конкурирующая с мировой. Закупать их порошки и превращать их в наши таблетки – это фармацевтика прошлых веков. С такой в тридцатку развитых стран в XXI веке не прорвешься.