Переписанные картины и сожженные рукописи. Как зависть снедала великих

Опубликовано: 05 Июля 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Переписанные картины и сожженные рукописи. Как зависть снедала великих
Полотно «Битва при Абукире»
просмотров 812

В 1799 году под Назаретом французский генерал Жюно с отрядом в 500 штыков расчихвостил турецкую армию в шесть тысяч ятаганов. Правительство заказало картину. Конкурс выиграл Антуан Гро и, соорудив в Версале гигантское полотно, взялся точить карандаши. Внезапно Первый консул Наполеон Бонапарт поручил вместо бретера Жюно с его головорезами изобразить собственное посещение чумного лазарета в египетской Яффе. Гро пороптал, закусил удила, но через полгода создал шедевр, произведший фурор в Салоне 1804 года. Года, надо сказать, коронационного.

На этом мелкие пакости Наполеона не закончились. Над полотном «Битва при Абукире», которое воспевало петушиный азарт генерала Мюрата, Антуан работал самозабвенно. И вдруг – ах, это неугомонное «вдруг!» – за месяц до открытия салона ему сообщили о желании императора без нужды не возвеличивать «картинную роль» Иоахима Мюрата, теперь уже маршала Франции. Маэстро был в отчаянии.

Ему осталось только протереть раму и отвезти картину на место, а тут такой камуфлет. Переписать полотно не удастся, хоть стреляйся! Гро потянулся к пистолету, но вовремя вспомнил о дружбе с Жозефиной, знакомой по Генуе. Она устроила мужу взбучку, и в Салоне 1806 года Мюрат затмил всех.

Спрашивается, должно ли воспринимать поведение Наполеона как неприкрытую ревность? Ему ли остерегаться популярности своих клевретов и в припадке мелкого озноба сметать побратимов с теплого места, как только солнце славы начинало припекать их?

2.jpg

Как сказать. Стендаль и братья Гонкуры, рассуждая о зависти, говорили о ней как о великой национальной болезни – «главной помехе для счастья французов». Косвенным образом это подтвердил в книге «Гениальность и помешательство» итальянский врач-психиатр Чезаре Ломброзо: «Буало и Шатобриан не могли равнодушно слышать похвалу даже своему сапожнику».

В общем, все беды начались с библейского непослушания и первородного греха – убийства пастуха Авеля, животноводческие успехи которого застили глаза землепашцу Каину. Но, согласно мифологизации порока, сначала появилась убогая и уродливая Зависть, сестра богини победы Ники. Косоглазая черная старуха с прогнившими зубами, пораженными кариесом, ютилась в зловонной пещере и питалась змеиным мясом. Она донимала одаренных и бесталанных, здоровых и больных, красивых и уродливых. Кромсала на части, насыщала ядом, неусыпно преследовала. Лавры всегда стоили дорого, и свой триумф люди должны были вырывать из потоков нетерпения, ненависти и злобы.

Латуш слетел с катушек

3.jpg

В 1833 году в письме польской аристократке г-же Ганской писатель Бальзак сожалел о драматическом развитии любовных отношений беллетристов Жорж Санд и Жюля Сандо, для вида притушенных пеной шампанского и приглушенных напускным туманом восторга. Бальзак писал: «Их разрыв произошел из-за привязанности Санд к самому злобному нашему современнику, Анри де Латушу, моему бывшему другу, человеку обворожительному и ужасно дурному».

Бальзак проявил жестокую неблагодарность. По молодости скрываясь от кредиторов, он ютился у Анри. Тот был разным: пока везло на поле славы, окружал вниманием, при крушении иллюзий превращался в мизантропа. Не блистал изобретательным пером, не выражал национальные чаяния, зато легко нащупывал чужой дар и, соглашаясь на щепотку бессмертия, опекал и окрылял.

Автор «Человеческой комедии» вспоминал: «Латуш завистлив; это бочка яду; он настолько спесив, что для своей надгробной плиты выбрал бы только одну эпитафию: «Анри Латушу. Благодарный XIX век». Это так походило на могильную аттестацию актера XVIII века Алексея Яковлева: «Завистников имел, соперников не знал».

Так вот, сам не ударив в колокол, Латуш явил миру лирические шедевры своей возлюбленной Марселины Деборд-Вальмор и вернул Бальзака к жизни. Он первым разглядел в нем силу атлета и единственным воспел в печати его роман «Шуаны». При этом, как писала Жорж Санд, переусердствовал в любви к ученикам и «не мог допустить, чтобы орлята полетели на своих крыльях». Латуша глодали злоба и одиночество. Он корил Санд за то, что та водит дружбу с Бальзаком, «опьянена его славой, предает настоящих друзей, пренебрегает советами», и наказал более не появляться на его пороге.

4.jpg

Наконец, Латуш опубликовал стихи казненного поэта Андре Шенье, младшего брата Мари-Жозефа Шенье, видного драматурга, имевшего политическое влияние. Вероятно, тот мог вызволить Андре из беды, но предпочел помариновать в тюрьме, пока не уляжется шум. Его отправили на гильотину за пару дней до свержения Робеспьера! Странно и то, что лирика Андре всплыла среди бумаг брата, увидевших свет через четверть века. Какую роль сыграл в судьбе поэта Мари-Жозеф, до сих пор неясно.

А напоследок я сожгу

Семейные тайны вдвойне запутанны. Если уж акробата Джозефа Китона во время представлений раздражали аплодисменты гуттаперчевому сынишке Бастеру, которого он швырял в оркестровую яму, то стоит ли интересоваться тайными помыслами Шенье. Тем более что такие истории на французах не заканчиваются.

5.jpg

Они происходили в австрийских семьях Малеров и Штраусов. Знаменитый композитор Густав Малер потерял восемь братьев и сестер: у одного остановилось сердце, другой свихнулся, третий застрелился... Альма Малер, жена Отто Малера, в книге о муже рассказала, что он совсем отчаялся и хотел «вернуть свой билет» в этот мир. Густав пытался удержать брата в стенах консерватории, за пультом приличных оркестров Вены и Лейпцига. Все впустую. Отто писал песни, создал три симфонии. Вторую публика подняла на смех. Не пережив собственное поражение и восторги, адресованные не ему, парень разрядил пистолет. После трагедии Густав говорил: «Он был гораздо талантливее меня».

Талант, предназначенный одному человеку, приводил в отчаяние других.

6.jpg

Иоганн Штраус-отец отбирал у сыновей скрипку, запрещал сочинять, а позже подсылал в театр клакеров, чтобы те освистывали молодые дарования. Когда гастролировал по столицам Европы, наказывал жене не спускать с ребят глаз. Но Анна за всеми не уследила. Было время, когда Иоганн-младший, Йозеф и Эдуард втроем работали, подменяя друг друга. Доходило до смешного – на афише стояла фамилия без уточняющих именных данных.

И все же в «короли вальса» выбился один. На премьере оперетты «Цыганский барон» музыка Штрауса-сына очаровала всех. Брамс рассыпал бисер: «После «Волшебной флейты» Моцарта ни один немецкий музыкант не достиг в области комической оперы таких высот, до которых поднялся Штраус». И хотя в оставшиеся полтора десятка лет Иоганну не удалось превзойти себя, композитор умер счастливым, ибо не изведал позора, учиненного завистливым братом Эдуардом, пережившим всех.

Статный красавец, любимец публики, он успешно дирижировал, виртуозно играл на скрипке, считался лучшим интерпретатором произведений отца и братьев, гастролировал по местам боевой славы Иоганна в России, сочинял вальсы. Крутился до самой старости, пока не цапнула змея подколодная, а муза не отбилась от рук. Написал лживые мемуары о семейном закулисье, объявил об завершении эпохи венского вальса и совершил немыслимое! Пережив родственников, он сжег их рукописи. Владелец фаянсового завода, к печам которого подогнали подводу, груженную «макулатурой», видел, как негодяй с остервенением бросал в печь листы с подписями Штраусов и следил за огнем, пока не сгорела последняя страничка. Среди бумаг были восторженные письма почитателей, оригиналы партитуры «Цыганского барона» и заметки, относящиеся ко времени написания оперетты, принесшей австрийскому гению всемирную славу.

Люблю я макароны

Зависть имеет яркий, тропический рисунок, но не всегда добивает токсичными ядами. Иногда боевая раскраска оборачивается нелепыми и смешными выпадами. Ну кто еще, кто кроме писателя Глеба Успенского в записке революционерке Вере Фигнер, приговоренной к пожизненному заключению в крепости, мог написать: «Как я вам завидую»? А кто, кроме Гюстава Флобера, готового положить жизнь на алтарь литературы, во весь голос мог заявить, что бесконечно тоскует по монашескому житью-бытью? Отказав себе в маленьких радостях, он создал в Круассе скит отшельника, запретил являться друзьям и дамам, забился в угол и уныло строчил прозу. Над ним потешались, но Флобер, избрав собственный путь, освободился от религиозных пут, избавился от ограничений и обрел славу.

7.jpg

Поиски своей стези принесли композитору Пьетро Масканьи безвестность и лишения. Только одноактная опера «Сельская честь» обошла европейские сцены. На гребне популярности Пьетро активно занялся сочинительством и оказался на короткое время среди первых оперных композиторов. Но на вершине его ожидали неудачи и фиаско. Причина в том, что поднял голову его консерваторский однокашник Пуччини, и песенка Масканьи была спета. Затаив злобу на всех везунчиков, Пьетро захлебывался от переполнявших чувств. И однажды поплатился, схлестнувшись на одном фестивале с Артуро Тосканини. Он потребовал более солидный гонорар, чем запросил его удачливый коллега. При расчете Масканьи выплатили одну лиру, ибо Тосканини согласился дирижировать бесплатно – за тарелку спагетти.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале