просмотров 366

Писатели, которые всегда спешат, обыкновенно искрят без смысла и юлят безрассудно

Опубликовано: 10 Июня 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
Писатели, которые всегда спешат, обыкновенно искрят без смысла и юлят безрассудно
pixabay.com

Рассуждая о суматошных людях, чьи труды на поверку яйца выеденного не стоят, римский политик Марк Флавий Апр говорил: «Ораторы и поэты, мнящие себя достойными мужами, обязаны для пользы отечества предаться одиночеству в рощах, отказаться от развлечений, общественных обязанностей и гулянок с друзьями». Иными словами, заняться делом по рецепту Пушкина: «Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво».

Как сказать. За год до гибели поэта народился заполошный Боборыкин – прозаик, драматург, театральный деятель. Общество еще не знало такого маститого беллетриста ни по плодовитости, ни по темпераменту, ни по ненасытной жажде знаний. Он писал не страницами, а фолиантами, читал не томами, а библиотеками. Иван Тургенев, приятель по загранице, сказал о нем: «Я легко могу представить его на развалинах мира, строчащего роман. Такой торопливой плодотворности нет другого примера в истории всех литератур».

Боборыкин.jpg

Получив в наследство богатое имение, Петр Дмитриевич дал маху – не ведая в коммерции ни шиша, купил журнал «Библиотека для чтения», в коем замыслил печатать свои фанфаронистые сочинения. Но деньги профукал, журнал прикрыл и укатил за кордон. Однако подвиги Геракла на том не закончились. Эрудит, острослов и отменный causeur (говорун – фр.) вернулся спустя 10 лет и попал под еловые веники журналистов-юмористов. За что, спрашивается? За ту самую суету, с которой необходимо ловить блох.

Имя эпического борца трепали, цеплялись без причин, шагу не давали ступить. Прозвали Пьер Бобо. Неистощимого и неусыпного Боборыкина было так много в газетном пространстве и в светском разговорном жанре, что поэт Пальмин пошутил, будто даже московские петухи кричат не «кукареку», а «боборыку».

С глаз – долой, из сердца – вон

Рассуждая о манере письма современных писателей, Эдмон де Гонкур назвал их произведения ребяческими: «Надо сказать прямо: теперешние писатели привыкли строчить наскоро, по роману в год». Любопытна не только критическая оценка творчества коллег, но и оговорка в предисловии к изданию «Дневников» в 1887 году, признающая и оправдывающая собственную эскизность: «Мы стремились сохранить для потомства живые образы наших современников… в этих наспех набросанных и даже не всегда перечитанных строках».

Эмиль Шартье.jpg

Восемь лет публицист Эмиль Шартье, названный Андре Моруа одним из величайших людей своего времени, печатал в газетах ежедневные «Суждения» в 50 строк. Такой порывистой журналистики еще не было! Как и братья Гонкуры, не позволяя себе штукатурно-литературной отделки, он гнал тексты сразу в типографию. Мол, всякое лыко в строку, и «всякому слову, написанному размашистым почерком, надлежало остаться!»

В чрезмерной лихорадочности замечен не он один. Завершив роман «Воскресение», Лев Толстой «выстрелил» с досады: «Не хорошо. Не поправлено. Поспешно. Но более не интересует». Сказал, как отрезал, и сдал рукопись в журнал «Нива». С глаз долой!

За «скороспелость кисти» упрекали художников Хуана де Леаля, Ашера Дюрана и Джорджа Морланда, за «беглое перо» – писателей Брэма Стокера и Джеймса Лоуэлла. Причины этой мышиной возни разные. Допустим, пейзажист Джордж Морланд, чтобы не отстать от собственной популярности, «сжигал» себя. Заработал кучу денег и просадил все.

Пережив тяжелое детство, когда он до семи лет не мог сидеть и ходить, Брэм Стокер боялся рецидива и постоянно понукал и подстегивал себя. Не будучи ни блестящим писателем, ни выдающимся стилистом, трудился впопыхах, так и оставшись для поклонников готики рядовым поденщиком.

Удивительно другое: путь в историю литературы этот ранимый человек устлал не сентиментальными сонетами, а кровожадным романом «Дракула». Кто бы мог подумать, что известие о смерти Генри Ирвинга собьет его с ног: инсульт и потеря сознания на целые сутки.

Джеймс Лоуэлл.jpg

Опрометчивый Джеймс Лоуэлл тоже давал шпоры, выбрав клинический девиз: «Жизнь – словно белый лист бумаги, куда каждый может вписать одно или два слова, а потом наступит ночь. Начинай блистательно! И пусть тебе хватит времени на одну строку». С годами у эксцентричного атлета отсырел порох и потух запал. Поняв, что жизнь белки в колесе бессмысленна, он затормозил. Утратил лирический дар, отрастил усы моржа, солидную бороду и подался в профессуру Гарвардского университета.

Сверчок неуемный

Эту вредную манеру насильственного и прерывистого движения осудил в стихотворении «Первый снег» князь Петр Вяземский: «По жизни так скользит горячность молодая. И жить торопится, и чувствовать спешит». Именно таким неусидчивым представлялся современникам Александр Пушкин.

Александр Пушкин.jpeg

Сохраняя в тайне опасные заметки о товарищах, журналист Михаил Погодин величал его «превертлявым и ничего не обещающим снаружи человеком». Каким-нибудь дятлом на сосне. И ведь не один Погодин столь небрежно высказался о юбиляре. Известный дипломат Александр Булгаков буквально теми же словами отметил энергичную кровь кудрявого сочинителя: «Я познакомился с поэтом Пушкиным. Рожа ничего не обещающая».

Уж не Александру Яковлевичу высказываться пренебрежительно! Ярчайший и заметнейший для XIX века человек, он сам, как сверчок неуемный, без устали дребезжал, отвешивая поклоны и раздавая комплименты. В Москве верховодил почтмейстером: аккумулировал и распространял новости. Незаменимый сударь! Но оскандалился, ибо читал чужие письма и докладывал наверх.

Пушкин прознал о перлюстрации и предупредил в жестких выражениях Наталью Гончарову. Кончилась история грустно: сия эпистола бесследно исчезла, а Булгакова перевели в сенаторы, лишив привилегии оказывать непосильные информационные услуги населению. Так вечный двигатель заглох и рассыпался на винтики.

«Трефовые короли» и метеоры

Много тех, кто в ту эпоху от избыточной энергии воодушевлялся пустыми хлопотами, надоедливо мельтешил и елозил перед глазами. Среди российских метеоров, проживших в суете сует, в сутолоке и сумятице, – знаменитые поэты, писатели, композиторы: Петр Шаликов и Александр Башуцкий, Лиодор Пальмин и Григорий Лишин.

Петр Шаликов.jpg

Директор московских театров, действительный статский советник Михаил Загоскин вспоминал, что во время прогулок с бонной на Тверском бульваре не однажды видел толпу, усердно преследующую в отдалении важную персону, – тщедушного мсье Шаликова. Грузинский князь московского розлива носился стремглав, как первый императорский паровоз из столицы в Царское Село – с шумом, дымом и гамом. Неожиданно останавливался, вынимал бумажку, что-то записывал и опять набирал обороты.

«Вот Шаликов, – шептались вокруг, – и вот минуты его вдохновения». Он летел вмах, бежал вскачь, а посмотришь – топтался на месте.

С таким же норовом, нервом и стремительностью прожил Александр Башуцкий. Наделенный кипучей энергией и разнообразными талантами, действительный статский советник и камергер вызвал много шума изданием «Панорамы Санкт-Петербурга», насыщенным спорными историческими сведениями и анекдотами из придворной жизни.

Но не только литературными трудами отметился Александр Павлович – вездесущий индийский маг, потешавший вельмож фокусами, участник домашних спектаклей аристократов. Сегодня светский хлыщ, завтра – коверный с колпаком и красным носом.

Иван Панаев.jpg

Критик Иван Панаев писал: «Деятельность Башуцкого изумительна: любые затеи служаки, литератора и прожектера приносили только убытки», но он всегда выходил сухим из воды. Взять «волшебника» на фу-фу не удалось даже графу Бенкендорфу, наехавшему на его рассказ «Водовоз».

Башуцкий был хорошо известен публике, когда талантливый версификатор Лиодор Пальмин уже хватал звезды с небес и в невероятных объемах заваливал журналы рифмованными измыслами. Был не столь дотошным, сколь суматошным. Впрочем, эта «суета гоньбы за хлебом» не навредила репутации поэта, кропавшего под 43 псевдонимами!

«Трефовый король» покровительствовал молодому Чехову, а Куприну настоятельно порекомендовал «бросить дешевую лирику и взяться за рассказы». Куприн отплатил старику «сочными местами» в романе «Юнкера», а когда прочел чеховскую «Палату № 6», воскликнул: «Доктор Рагин целиком списан с Пальмина». Чехов изобразил Андрея Ефимовича Рагина «с наружностью тяжелой, грубой, мужицкой; напоминавшим лицом, бородой, неуклюжим сложением трактирщика на большой дороге».

В рассказе «Киевские типы – Будущая Патти» Куприн сравнил Чайковского с Григорием Лишиным. Многие нелепости его поведения объяснялись предчувствием скорой гибели. Проворный Григорий Андреевич не щадил себя: дирижеры, композиторы, музыкальные критики считали его своим парнем. Один из них, Михаил Иванов, сокрушался: «Редкая по даровитости и художественности натура, разбрасывающаяся, как большинство русских талантов, и поэтому не сделавшая того, что все были вправе ожидать от нее».

Другого доморощенного метеора пожурил Николай I. Карл Брюллов не желал служить паркетным портретистом. Однажды, дожидаясь императора в своей мастерской, он взял шляпу и ушел со двора, приказав передать государю, мол, Карл Павлович ожидал Ваше Величество, но, зная, что вы никогда не опаздываете, заключил, будто отложили сеанс до другого времени.

Через 20 минут прибыл Николай, потоптался в порожке, а когда ему доложили, опешил: «Ах, какой нетерпеливый мужчина».

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале