просмотров 678

Среди именитых писателей главенствовал закон: плагиат всему голова

Опубликовано: 04 Сентября 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Среди именитых писателей главенствовал закон: плагиат всему голова
wordpress.com

Эдгару По не быть бы «отцом детективного романа», если бы известность о нем не распространилась самым постыдным образом. На родине, в США, о большом писателе толком не знали, пока во Франции на литератора не накинулась свора рвачей! Сам Жюль Верн признался, что не раз вынимал из произведений По косяки здравомыслия, как из реторты алхимика россыпи золота. Например, при помощи мозговых манипуляций из рассказа «Три воскресенья на одной неделе» сфабриковал роман «Вокруг света в восемьдесят дней». Его приструнили, он извинился, и дело с концом. Но попадались и более жесткие перелицовщики. Пока Эдгар прозябал в неведении, в двух парижских еженедельниках в схватку за обладание рассказом «Убийство на улице Морг» вступили газетные негодяи Гюстав Брюне и Форг. Однако над головой американца продолжала бы мерцать пустота, если бы в свару не впуталась третья газета – «Ла Пресс»! Имея личные претензии к журналисту Форгу, редактор обличил его в отчуждении чужого имущества, а тот, будучи человеком пугливым, написал покаянное письмо. Но его «пардон» на страницах не разместили, и тогда жулик-шелкопер пошел в суд. И громко проиграл.

Наконец, эхо континентального скандала достигло восточного берега Северной Америки. В письме Эдгар По спросил редактора: «Когда же Франция насытится моей кровью?!». Это и был прорыв в вечность. А дальше произошло еще более невероятное – отмывая клеймо плагиатора, Форг написал первую европейскую рецензию на рассказы По, а Брюне – библиографическую статью для Французской литературной энциклопедии.

Вильям Шекспир.jpg

На такую феерическую концовку способен не каждый классик, зато любой из них мог превзойти знаменитых эпигонов – Шекспира, Мольера, Дюма.

Из пасторального романа Филипа Сидни «Аркадия», имевшего необыкновенный успех, Уильям кое-что выудил для «Короля Лира» и выскреб «мелочь» из сонетов «Астрофил и Стелла».

Дюма хапнул по-крупному – «Мемуары мсье Д’Артаньяна» бывшего капитана королевских мушкетеров Куртиля де Сандра! По прошествии четверти века после публикации в России исторического романа Лажечникова «Ледяной дом» выпустил его под своим именем во Франции, а затем препарировал «кавказскую» повесть «Мулла Нур» Бестужева-Марлинского.

Как голубой воришка, стеснялся и тырил самым беспардонным образом.

Кстати, оправдания знаменитостей, пойманных за руку, вошли в копилку афоризмов. Напоминая современникам о том, что Дездемону и Джульетту мир знал еще до его рождения, Шекспир, изобличенный в рейдерстве, говорил: «Этих дам, словно девок, я вытащил из грязи и вывел в люди».

И верно. В конечном счете не важно, кто изготовил шедевр: гений или злодей. Мы же смирились с тем, что в средневековье изобретение вилки считали происками сатаны, а флейты – потомка Каина.

Пьесу «Плутни Скапена» Мольер стимулировал живительной влагой из «Наказанного педанта» Сирано де Бержерака, в свою очередь, утолившего жажду нарзаном другой комедии дель арте, и когда поэту-острослову прищемили хвост, защитился строфой из того же «Педанта»: «Я беру свое добро всюду, где его нахожу».

Но убедительнее всех парировал критику Александр Дюма, не однажды припертый к доске позора: «Все, что существует в этом мире, – плагиат, даже бог создал Адама по своему образу и подобию».

Бесспорный аргумент!

Свои люди – сочтемся

Вдохновенный и пылкий артист Дмитрий Горев колесил по провинциальным театрам и собирал охапки букетов. Играл, писал стихи, на званых вечерах и пикниках размышлял вслух о карьере сценариста. Обещал осесть в столицах и завести семью. А пока горланил, буянил, крепко пил.

Александр Островский.jpg

На театральной ниве в 1846 году сошелся с Александром Островским; на бегу сочинил с ним «пьеску», сел на пароход и отправился срывать овации.

Результаты скороспелого соавторства Островский отредактировал и тиснул в газете под инициалами «А. О. и Д. Г.» (Александр Островский и Дмитрий Горев). Позже Александр Николаевич дописал ту самую пиесу «Свои люди – сочтемся», дозволенную Горевым к единоличному управлению (т. к. «я вам не пара»), и готовился поставить ее на сцене…

Через семь лет ветры странствий вновь занесли соавтора в Москву. Знакомцы, как два медведя, сошлись на тропе. Поползли гнусные толки, что вместо Островского пишет некий бездомный актер. Тургенев уточнил: «Актер Горев обвинил Островского в присвоении его комедий и драм из купеческого быта. Мне кажется, это вздор и, во всяком случае, невеселая вещь».

Александр Николаевич потребовал объяснений, Горев только распалился. Кликнул сторонников. Вокруг собрались завистники, недоброжелатели, свободные художники. Фельетонисты клепали разоблачительные статьи, актер Брянцев настрочил комедию «Заблудшие», выставив Островского в качестве плагиатора Васильевского. Наконец, сам зачинщик отдал Краевскому в «Отечественные записки» собственное сочинение с провокационной тональностью «Сплошь да рядом».

Пьесу прочли в салоне графини Салиас де Турнемир, выступившей в роли третейского судьи. Писательница развела руками: дескать, автор подписал себе «смертный приговор перед лицом многочисленных представителей беллетристики и света».

Московские зрители лишились многого: опус Брянцева торопливо сняли с репертуара, детище Горева театрально-литературный комитет запретил к постановке «по недостатку действия, бесцветности характеров, растянутости и пошлому языку».

Островский еле пережил эту трагикомедию.

Как два Ивана поцарапались

Предчувствуя обвинения в конфискации художественных ценностей, Николай Гоголь в первых строках «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» уведомил народ, будто описанное происшествие – совершенная выдумка, не имеющая ни исторических, ни книжных параллелей. Своя собственная! И точка!

Два Ивана.jpeg

И хотя циркуляр упреждал, что предприятие кровное, Николаю Васильевичу никто не поверил. Книгочеев не проведешь – «Повесть…» про двух панов, таскавших друг дружку за чубы, сильно смахивала на книжку Нарежного «Два Ивана, или Страсть к тяжбам».

Плодородный Василий Нарежный не впервые бойко высветил отеческие углы, окучивая доморощенную культуру либерально-протестантским песнопением. Его плутовской роман о российском Жилблазе, списанный с оригинала мсье Лесажа, употребили не по целевому назначению – предали аутодафе по указке графа Разумовского за «предосудительные и соблазнительные места», за растрепанный стиль и охоту окунуть читателя мордой в грязь, пьянство и пошлый быт.

Как великие литераторы из кожи вон лезли, чтобы скопировать классиков
читайте далее

Однако, со слов князя Вяземского, Василий Трофимович первым ухватил тонкости российской жизни и буквально одарил Гоголя фантастическими заготовками на будущее, такими как великая склока двух Иванов в Миргороде и эпическая гастроль заезжего проходимца в населенном пункте N.

Впрочем, тему «Ревизора» Николай Васильевич мог почерпнуть не только в его «Заморском принце», но и отжать у Александра Вельтмана из повести «Провинциальные актеры» или вынуть из комедии Григория Квитки «Приезжий из столицы, или Суматоха в уездном городе», повествующей о самозваном столичном щеголе, объегорившем местную администрацию и самого городничего. А также не стоит забывать о добром участии Пушкина в зарождении «Ревизора» и «Мертвых душ».

Василий Нарежный, превзошедший коллегу свежестью ощущений и замыслов, с Гоголем не бранился, ибо скончался за 10 лет до того, как тот стал выстругивать свои эпохальные глыбы. Гоголю, в свою очередь, не довелось узнать о грызне, устроенной на писательской кухне двумя мастерами отечественной словесности по родственному поводу…

Это вам не стишок слямзить

Сага о том, как поссорились Иван Александрович с Иваном Сергеевичем, была необыкновенная… Перебранку всероссийского масштаба с Иваном Тургеневым устроил Иван Гончаров. Будучи тяжело больным, забияка вспомнил о том, как давеча делился с визави задумками: «По дурному своему обыкновению, всякому встречному и поперечному рассказывал, что замышляю, что пишу, что уже написано, дополняя тем, что следует далее…».

О том, как поссорились.._.jpg

За язык Гончарова никто не тянул, а излишнюю болтливость он объяснял тем, что проверял свои затеи на жизнеспособность: «Не вздор ли пишу? Не дичь ли?». Если бы Иван Александрович побрюзжал по-тихому да забыл, острота притупилась бы и сошла на нет, но он уличил Тургенева в хищении господского добра! А это не стишок слямзить!

Гончаров набросал «Необыкновенную историю» – эдакий мемуар о предварительной работе над «Обрывом» – с целью сорвать с недруга маску и прижать к барьеру.

Запахло Полтавой!

Сия рукопись, изобиловавшая стариковскими страданиями, при жизни до редакции не дошла и всплыла много позже. Автор «необыкновенной версификации» наехал на Тургенева за то, за что осыпал упреками себя, – за словесную невоздержанность.

Гончаров припомнил, как соратник жадно внимал ему, отмечая очертания будущего «Обрыва», и предположил, будто тот посвятил иноземного подельника Флобера в его сокровищные планы.

Конкретно же черные мысли пробудились во время приватного обсуждения «Дворянского гнезда» Тургенева. Гончаров явился незваный, присел в уголке и буквально оторопел, услышав, как из ткани романа прорастают зерна, широко и беззаботно разбросанные по «Обрыву»!

Несдержанный Иван Александрович прижал доводами, припер фактами и принудил мягкотелого Ивана Сергеевича прополоть «Гнездо» барскими пальчиками, а сам процедил его творчество за последние годы с особым тщанием – через марлю, как парное молоко в крынку. Плевел не сыскал, но, мучимый «мильоном терзаний», подозрений в грабеже не оставил!

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале