просмотров 679

«Такие самцы, как Пикассо и Матисс, иначе как гениями быть не могли». Какую роль играл секс в жизни великих?

Опубликовано: 08 Февраля 2019 Автор: Сергей САС | Алматы
«Такие самцы, как Пикассо и Матисс, иначе как гениями быть не могли». Какую роль играл секс в жизни великих?
pixabay.com

Это удивительно, что о доле женского участия в успехе талантливых мужчин спорят до сих пор. Для одних они были занозистой щепкой, для других – ружейным пистоном созидания. Допустим, говорить о буйном распутстве писателей Германа Мелвилла, Теодора Драйзера или Грэма Грина на любовном поле не приходится. Ни одного внебрачного похождения, никаких эротических фантазий в области сексуальной свободы. Налево не гуляли, держали себя в кулаке. Грин вообще не тревожил сонную жену. Правда, однажды, терзаемый внутренними противоречиями, слетел с катушек и, очутившись в публичном курятнике, ощипал всех квочек.

Стендаль.jpg

Ну не грели его поцелуи. Как и не манили Стендаля объятия целомудренной Джулии Риньери. Несколько месяцев дева рвалась из юбок, предлагая сорвать назревший плод. «Вы старый и противный, – распаляла осатанелая аристократка мордатого и рыхлого писателя. – Ну же!»

Стендаль потел, мялся, закусывал удила, а потом, уступив нескромному предложению, пролил кровь: «Я всегда умел обольщать только женщин, совсем мне не нравившихся».

Были и другие крутые парни, обладавшие нордической жилкой: крест на женитьбе поставили Франц Кафка и Серен Кьеркегор. «Это нанесет ущерб писанию», – испугался первый. Второй подтвердил: «Немало мужчин стали гениями, поэтами и героями благодаря девушке. И никого к славе не привели жены».

Но без них суп пресен, вино без градуса, жизнь в печали! Как в одиночку взрастить благоухающий сад живописных, литературных или музыкальных шедевров?

Текст, кекс, секс

В романе «Портрет Дориана Грея» Оскар Уайльд в сравнительном анализе пошел еще дальше: «Те, кто хранит супружескую верность, знают лишь банальную сторону любви; остальные постигают драматическую». Это намек на запретный чувственный угар, обильный и животворный, обогащающий произведения особой остротой!

Оскар Уайльд.jpg

Однако даже в самые вакхические моменты находились признанные кобели, отвергавшие ночные ристалища, удушающие объятия и шелковые сети из флера и локонов.

И один из них – Бертольд Брехт. Зная, как легко утратить в райских кущах рассудок, драматург предохранял мозги, всегда готовый «за одну сильную мысль пожертвовать любой женщиной». Он просто сбегал с любовного ложа, дабы занести на бумагу свежий сюжет. Поступал так, как наставлял учеников странствующий проповедник Будда, – в присутствии женщин молчать и проявлять бдительность, видя в страстном влечении к ним главное препятствие на пути к достижению нирваны.

А еще говорят, что сладкозвучный Орфей погиб от рук вакханок, товарок Диониса, разгневанных тем, что певец не пожелал участвовать в девичьих игрищах и сознательно отверг дары гулящих барышень.

Балерина Ольга Хохлова с ужасом рассказывала, как Пабло Пикассо между делом напоминал ей о керамисте Бернаре де Палиси, который во время обжига топил печь мебелью: «Вот оно, истинное горение в искусстве!» Бывшая балерина не сомневалась: при худом раскладе муж запихнет в топку и ее, и сына – все во имя вдохновения!

Мадам, вначале работа, а девушки потом!
Анри Матисс.jpg

Именно такой очередности придерживался художник Анри Матисс, определивший суженой место на кушетке и кухне: «Вы должны знать, более всего я люблю живопись». Но он себе противоречил. Иначе писательница Гертруда Стайн не обронила бы известную фразу: «Такие самцы, как Пикассо и Матисс, иначе как гениями быть не могли». Она подтвердила тезис, что мировая культура была бы постной, если бы ее вожди чахли в семейном кругу, не умея поддать жару на воле.

В разряд любителей «турецкой бани» входили кровожадные женолюбы Гюго и Дюма, плотоядные Лист и Паганини. Среди них не было только отца «Человеческой комедии» Оноре де Бальзака с его личной классификацией, похожей на заклинание Буратино: «Текст, кекс, секс».

Дюма-сын.jpg

Отличаясь в отношениях с дамами особой щепетильностью, он наставлял юного Дюма-сына: «Одна ночь любви стоит нам полтома! Так чего ради стараемся? Женщине довольно и двух томов! В год…». Мясник да и только.

Начинающий литератор просчитал в уме сексуальную арифметику, ужаснулся и поплелся под красные фонари улочки Кольбер залечивать наболевшие места.

Повзрослев, он отбрил Дюма-отца: «Перестань просаживать деньги на баб!»

А как без них добраться до Олимпа!

Рысаки в пастельных тонах

Александр Дюма-отец.jpg

Смуглый, курчавый, гренадерского роста сын «ветреной женщины» – этот жеребец имел стаю любовниц. О таких сексуальных бандитах в Париже XIX века говорили: дескать «оседлал четверку». Неверно сказано: Дюма «оседлал» всех кобыл из европейских конюшен.

По заверениям сведущих людей, он поменял 500 любовниц. Отменное здоровье позволяло! Он беспокоился даже не о себе, а о состоянии «наездниц», меняя упряжку за упряжкой – «если бы у меня была одна, она умерла бы через неделю». И делился особенно прыткими «лошадками» с сыном, затаившим на папашу большую обиду: «Ты всегда даешь мне своих прежних любовниц, с которыми я должен спать, и свои новые туфли, которые я должен разнашивать».

Многоопытные Александр Дюма и Ференц Лист елозили с усердными гризетками и шлюхами до самой старости. Всюду, где только придется, пожилые волонтеры-забияки усмиряли взбунтовавшийся порок. В меню старых фавнов входили дамы всех мастей: от пастушек и простушек до богатых метресс и камелий.

Ференц Лист.jpg

Одна из них, графиня Мари д’Агу, после разрыва с Листом расчихвостила юбочника в романе «Нелида», имевшем шумный успех. Что делать – женщины были слабым звеном маэстро. Париж говорил о нем то с восхищением, то с цинизмом.

А он, не замечая, что уже сыплется песок, продолжал ухлестывать за молоденькими ученицами, орава коих с годами все не иссякала. Трухлявый пень разводил церемонии только с девственницами.

Как это случилось со Стендалем.

К спелым бутонам Ференц рук не тянул, да и зачем лишние хлопоты – списочный состав «взятых штурмом цитаделей» был столь велик, что вряд ли кто из современников мог похвастать большим количеством викторий на мятых простынях: баронессы, графини, княжны, маркизы. Ему перепала даже итальянская принцесса Кристин Бельджиозо.

Ну как тут не вспомнить вечное: любить, так королеву.

inx960x640.jpg

Бальзак, конечно, не рысак, но он вкусил герцогиню Анриетту Мари де Кастри, чья родословная по отцу восходила к XI столетию и по матери к Стюартам.

Совсем близехонько к Наполеону подкрался Никколо Паганини, вернее, к его сестрам. Вначале домогался красавицы Паолины, затем около трех лет прожил в Лукке при дворе Элизы Бачокки, в девичестве Бонапарт. Будучи ее любовником, Никколо числился камерным пианистом, дирижером оркестра и по совместительству… капитаном придворной гвардии.

Там же, вкушая от герцогского стола, выдающийся скрипач сотворил для малышки дульцинеи «Любовную сцену» и некую музыкальную безделицу для исполнения на двух скрипичных струнах. Это вызвало такой же эффект, как победа императора под Аустерлицем!

Покорив высокородную знать техникой игры, он сложил композицию для одной струны «соль». Так появилась соната «Наполеон».

Старый конь в борозде

Сбивая копыта, скрытно, рысью, по ночам, в плащах и шляпах в публичные дома спешили великие сыны Германии и Франции – пожухлые перцы Эммануил Кант и Анатоль Франс.

Анатоль Франс.jpg

Голос Анатоля глушил раскаты грома, управлял толпой. Луначарский соотносил гиганта мысли со Свифтом, Гейне, Салтыковым-Щедриным.

«Принц прозы», обладатель Нобеля по литературе, член Французской академии изображал парижское общество с лукавым остроумием, сравнимым с иронией Вольтера. Он, обожавший столичные бордели и прославившийся теорией «чувственных радостей», умер во время «парижского мора элиты» от «обезьяньей немощи», полученной от публичных женщин.

От этой болячки страдали многие.

Ги де Мопассан.JPG

Ах, как смеялась почтенная публика, когда 27-летний Мопассан, насытившийся одной из миланских профессионалок, воскликнул с восторгом: «У меня сифилис, а не жалкий насморк! Наконец-то самый настоящий, прикончивший Франциска I!».

Он душил прилепившуюся заразу всякой йодированной и ртутной гадостью, пел ей гимн, вспоминая собратьев по неутешному горю – Доде и Бодлера, Тулуз-Лотрека и Гогена, Жюля Гонкура и Ницше, Винсента ван Гога и Мане – своих «наидражайших сифилитиков».

Во всем мире эту болезнь называли итальянской, а у макаронников хватало наглости именовать ее французской!

Оправившись, Мопассан опубликовал рассказ «Заведение Телье», а позже, когда поднаторел в теме продажной любви, дому, построенному на участке в предместье Этрета, замыслил присвоить это простецкое имя.

«Фу, как пошло!» – насторожились начитанные дамы, не желавшие бросить тень литературного притона на реальные своды, под коими царило слегка сдержанное распутство. От затеи автору пришлось отказаться.

Итальянский поэт Габриэле д’Анунцио, невзрачный и некрасивый, владевший невероятным притягательным шармом, устраивал оргии на вилле «Витториале». Никого не смущало, что в «Комнате прокаженного» размещался гроб для плотских утех.

Уже в юности ему присвоили титул жреца любви – он познал к 20 годам десятки женщин, описанных в книге «Невинная». Его девиз был «Ни дня без совокупления!». Стойкий оловянный солдатик презирал женщин, а они мечтали провести с ним хотя бы ночь.

От соблазна удержалась лишь танцовщица Айседора Дункан.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале