просмотров 2276

Великие педанты, чопорные гении и спесивые знаменитости

Опубликовано: 11 Декабря 2020 Автор: Сергей САС | Алматы
Великие педанты, чопорные гении и спесивые знаменитости
Евгений Онегин

Не выдержав скучной гарнизонной жизни, Альфред де Виньи вышел в отставку и занялся писанием пьес. Впрочем, его поэмы и драматические поделки успеха не имели, кроме драмы «Чаттертон», посвященной судьбе отвергнутого гения, да удивительного романа «Сен-Мар». Пока книга выжимала во всех углах Старого света чувствительные дамские слезы, автор, отрицая литературные достоинства, кокетливо заявлял, будто создал ее лишь затем, чтобы заметили его стихи. И после проведения такого изощренного рекламного хода более к перу не притронулся. Биографы связали перемену с испытанным к актрисе Марии Дорваль разочарованием, но это произошло много позже. На самом деле идеалиста утомили причуды красавицы Лидии, самозабвенно поклонявшейся Джорджу Байрону, Томасу Муру и остальным напыщенным корифеям, источавшим британскую спесь, доведенную до крайней степени. Молодые люди соединили сердца и уплыли в Лондон постигать дутую манерность, построенную на соблюдении высосанных из пальца светских приличий. Альфред ненавидел культуру по протоколу, да куда денешься.

В замечательной книге «Женщина в жизни великих и знаменитых людей» Дубинский привел наблюдения лирика Банвилля за показными ритуалами, творившимися в доме Альфреда: «Когда Лидии нужно было выйти из комнаты на минутку по хозяйству, Виньи церемонно подставлял ей руку и подводил к двери, словно в дворцовых покоях или на сцене». Столь же чинно и благородно – отвесив поклон и взяв под локоток – встречал на обратном пути и сопровождал к креслу.

Альфред де Виньи.jpg

При этом, надо понимать, ему приходилось не только всякий раз вскакивать, но и подчинять творческие фантазии, не являвшиеся обрядовыми, искусственному режиму поведения. Днем и ночью череда условностей сковывала его, будто новые сапоги, приталенный фрак и воротник с жесткой стойкой, усмиряющие плоть и контролирующие волю.

Три зуба за отечество

В 1842 году в «Отечественных записках» Белинский опубликовал статью «Педант. Литературный тип», в коей под видом интеллигента Картофелина зашифровал профессора Московского университета Степана Шевырева, придумавшего фразу «загнивающий Запад».

Словесник схлестнулся на одном культурном мероприятии с графом Бобринским, внуком Екатерины II. Граф втоптал в грязь порядки времен Николая I, своего дядьки, а Шевырев вступился за попранное отечество и начистил оскорбителю рыло. Но и сам схлопотал. Иван Тургенев в письме Герцену, жадному до всякого рода сообщений о российском раздрае, порадовал его рассказом о преувеличенных потерях профессора-славянофила – двух ребер и трех зубов.

Степан Швырев.jpg

Степана Петровича в компании западников сильно не любили. Он мешал европеизировать страну. Вот и неистовый Виссарион со всевозможной тщательностью препарировал под микроскопом историка литературы. В физиологическом очерке тогда впервые был раскрыт представлявший общественную опасность указанный литературный тип, сдобренный соусом злой иронии и поданный в виде отбивной.

Критик предупредил: это вовсе не безобидное существо, как может показаться, соблюдающее некие завышенные требования и правила. Он с жаром откликнется на лесть, но «беда ваша, коли не сумеете скрыть, что вы умнее и талантливее его...».

Короткую оценку педанту в «Евгении Онегине» дал Пушкин, сам охотник накрутить букли и присыпать их пудрой. Не о нем ли вспоминал сенатор Андрей Дельвиг: «С некоторыми лицейскими товарищами, в которых не видел ничего замечательного, он «топорщил перья».

Итак, «Онегин был, по мненью многих, // Ученый малый, но педант…». Короче, парень не дурак, легок в разговоре, молчалив в умных спорах, а еще мог «…возбуждать улыбку дам // Огнем нежданных эпиграмм...».

У Белинского были серьезные планы: он предложил новую форму собеседования о социальных врагах, уточнив, что если удовлетворит взыскательный вкус рассказом о Картофелине, то в следующий раз предоставит подписчикам журнала тип литературного «циника», проложив тропу к остальным греховодникам из казематов Данте.

Гуталин, бриолин и белоснежный воротничок

Чаще всего судить о британской чопорности, ставшей в литературе чуть ли не общим местом, приходилось французам, за тысячелетнюю историю в полной мере вкусившим ее. Допустим, они усвоили, что соседи по Ла-Маншу никогда не заводили разговор первыми, не будучи официально представленными.

Эта этическая заповедь не касалась лишь тех случаев, если недоразумение сглаживалось оружием. Когда представлялся шанс подпалить стог сена, галльский сарказм метали острословы Стендаль и Бальзак. Первый как-то щелкнул зубами по поводу лорда, сидевшего на пуфике у камина и не решавшегося заложить ногу на ногу, ибо это было неприлично, а второй в романе «Банкирский дом Нусингена» надсмеялся над инструкцией общежития островитян, кажущейся несуразной французам с их простецкой коммуникабельной жилкой.

Допустим, джентльмен мог близко познакомиться с женщиной на балу и крутить с ней па-де-труа, но, если назавтра встречал ее на улице, признавать вчерашнюю подружку не смел. Это недопустимо!

Кстати, Бальзаку, как уточняли братья Гонкуры, следовало не корить других, а помнить о собственном чванстве. Уж если он говорил, то его распирало от пошлости, если слушал, то не закрывал рта.

Впрочем, кичливые господа встречались не только среди жителей Оловянных островов. Например, французы Марсель Пруст, Ипполит Тэн, Эрик Сати. Удивительно, что последний из них, композитор, дружил с хлебопеком и фермером, не представлявшими себе, что по вечерам пьют пиво с завсегдатаем салонов, нафаршированных парижскими щеголями, пижонами и снобами!

Жак Ваше.jpg

Их соотечественник поэт Жак Ваше, прикомандированный в Первую мировую к английским частям, в два счета заразился лондонским вирусом – перенял менторские ухватки и разговор через губу, приобщился к лаку для волос, чаю и светлому табаку. Дадаист, скандалист и денди, он писал с фронта: «Я уже начинаю пахнуть, как заправский парень с берегов Темзы».

Вздыхал о милых довоенных пустяках, канувших в прошлое и не дававших покоя в траншеях: белоснежных воротничках, свежих носовых платках, острой, как нож, стрелке на брюках, гуталине и бриолине!

Анатолий Мариенгоф.jpg

Вычурные самоцветы слов рассыпали поэты Случевский, Северянин, Мариенгоф. Самонадеянный поэт Каспер фон Лоэнштейн чаще поражал сценическими эффектами и тяжелой риторикой, чем мелодичными строфами и глубинами мысли. Фридрих Энгельс, вникавший не только в вопросы политэкономии, отмечал наигранную витиеватость и кудрявость его произведений.

Альфонс де Ламартин, в когорте видных поэтов Европы поставленный вровень с Виктором Гюго, меньше обращал внимание на литературный успех, нежели на аристократическую осанку и физическую красоту.

Ну ты, брат, фат

Амплуа фата развивалось параллельно с популярностью водевиля и оперетты, в которых гвоздем программы выступали смазливые и недалекие нарциссы. Эдакие молодцы, годные на «роль с гардеробом» – на место вешалки в костюме и при аксессуарах. Их еще называли «салонными любовниками».

Как бесцельное брожение по улицам будило воображение гениев
читайте далее

Правда, не всегда так прямолинейно и примитивно.

Воздушным слогом размышляя об актерах-соблазнителях, Дорошевич говорил: «Его увлеченья рассеяны по всей России! Здесь проживет несколько месяцев, там блеснет мишурной роскошью костюма, красивой, пылкою тирадой роли, искренним, неподдельным чувством – и исчезнет. Актер – это эпизод в жизни женщины-обывательницы. И вся его жизнь – это пестрая цепь эпизодов».

Замечательный фат Михаил Решимов, сыгравший в пьесе «Барская спесь, или Анютины глазки» французскую жизнь, переделанную на нижегородский лад, настолько очаровал публику, что без специального образования был принят в Малый театр развивать амплуа амантов. «Пора! в Москву, в Москву сейчас! – писал Пушкин. – Здесь город чопорный, унылый, здесь речи – лед, сердца – гранит». Решимов раздвинул камни и растопил льды. Это была работа как раз для него – франта и резонера.

Анатолий Кторов.jpg

Театральные знатоки до сих пор помнят Анатолия Кторова – роскошного Паратова из «Бесприданницы». Это он – кумир и обольститель – определил меру «рокового красавца» и законодателя мод в эстетике торжествующего шика, блеска и мужского магнетизма!

На сытых котов походили Теофиль Готье, Уильям Фолкнер, Александр Вертинский. Аманты, красавцы, поражавшие отточенным стилом и куртуазными манерами, хрустальным звоном, ужимками и фасоном. Довольно одного грассирующего Вертинского! Претенциозного, импозантного, замысловатого, рассчитанного на внешний эффект Пьеро.

Его не понимали пролетарии, о нем молчала партийная печать, а залы набивались под козырек!

В последние годы ректор Академии художеств Федор Бруни почти не касался кисти, отдалился от учеников, которым никогда не подавал руки. Царское высокомерие. К тем, чье рукопожатие больше походило на оскорбление, относился известный цирковой борец Иван Поддубный и румынский король Кароль I. Придворной шушере протягивал палец, генералу Авереску, в знак особого расположения, – пару, а немецкому государственному деятелю Бернхарду фон Бюлову – открытую ладошку.

И только однажды раскрыл объятия. Это произошло во время придворного раута, где будущая супруга Елизавета, меломанка и литераторша с псевдонимом Кармен Сильва, стряпуха и кружевница, поскользнулась на ровном месте, обмякла, а он не упустил своего счастья. 

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале