Размышления у дверей парадной юрты

Опубликовано: 12 Февраля 2018 г. Автор: Зира НАУРЗБАЕВА | г. Астана
Размышления у дверей парадной юрты
ЭК
просмотров 5262

Зашла на днях в Национальное бюро переводов, работающее над программой «Новое гуманитарное знание: 100 новых учебников на казахском языке», пообщалась с его руководителем Рауаном Кенжеханулы, посмотрела верстки переведенных с английского и других мировых языков учебников по экономике, философии, религиоведению и т. д. Под впечатлением от  увиденного и услышанного долго не могла заснуть и решила поделиться воспоминаниями о том, как создавались в начале 90-х учебники философии и как формировалось философское образование на казахском языке. В этих смешных и вместе с тем горьких воспоминаниях раскрывается одна из причин современного незавидного состояния научного и официального казахского языка, нашего образования вообще.

Долгое время я не говорила на эту тему, потому что не хотела обижать коллег. Но в конце концов я пишу не для того, чтобы задеть кого-то лично. А лишь с надеждой, что эти заметки пригодятся если не для выправления ситуации в стране, то хотя бы со временем для историков науки и образования. Да и потом, что мне терять? Предательницей родного факультета и университета, а потом и нации меня уже объявляли не раз (таков у нас тон дискуссий). А первый был после публикации в газете «Заман – Қазақстан» развернутой статьи «Кришнаизм – светлое будущее КазГУ имени божественной милости Свами Прабхупады». Так что переживу.

Иногда эту ситуацию пытаются  объяснить тем, что, мол, казахская интеллигенция сама не была заинтересована, потому что «орыс тілін білмесең адам болмайсың» и прочее. Но это не так.

Итак, в 1989 году я закончила философско-экономический факультет КазГУ по специальности политэкономия и стала стажером кафедры философии естественных наук нашего факультета (я тогда носилась с идеей создать философские основания политэкономии информационного общества, почти закончила диссертацию по философии науки, но, тяжело переживая утрату своей любимой әже, стала заниматься философией традиционной казахской культуры). В качестве стажера и аспиранта я провела на кафедре пять ключевых для нашего образования лет: с конца 1989 по 1994 год.

В СССР, напомню, несмотря на федеральное устройство и оговоренные в Конституции права наций на сохранение и развитие своего языка и культуры, совершенно ясно ставилась цель формирования советского народа, говорящего на одном языке. Поэтому образование на национальных языках сворачивалось во всех сферах. Например, в столице КазССР Алма-Ате – городе с почти миллионным населением – было две казахские школы: № 12 в центре и областной восьмиклассный интернат для детей чабанов, постоянно живущих на дальних отгонах. И, кажется, один детский сад. Иногда эту ситуацию пытаются  объяснить тем, что спроса не было, мол, казахская интеллигенция сама не была заинтересована, потому что «орыс тілін білмесең адам болмайсың» и прочее. Но это не так.

Конечно, читатель может сказать: сколько можно жаловаться, за 27 лет независимости можно было подготовить специалистов и литературу...

Меня, например, родители отдали в детский сад по месту жительства, потому что в казахский детсад мест просто не было. К тому моменту я ни слова по-русски не знала и все четыре года в садике была аутсайдером. Конечно, сказались и шовинистические настроения воспитанников и воспитателей, постоянный стресс. Мама месяцами безуспешно учила со мной к очередному утреннику четверостишие... Бедная моя мама, что она только ни пережила, и при этом не выплескивала негатив на меня. Она стремилась, чтобы дочь все-таки приняли в обычную школу, чтобы я хоть как-то закончила восьмилетку в обычной, а не коррекционной школе, а ведь родители закончили школы с медалями, были научными сотрудниками. Еще один пример. Старшую сестру моей подруги родители – горожане, доктор и кандидат биологических наук – из-за отсутствия места в 12-й школе отдали в областной интернат-восьмилетку со всеми его «прелестями»: пятидневное нахождение девочки в учреждении, вши, грубые учителя, а в итоге  после восьмого класса техникум.

Это отступление от темы сделала, чтобы напомнить читателю: в Советском Союзе образование на родном языке было заведомо тупиковым вариантом. Высшее образование на казахском языке можно было получить лишь в педагогических вузах, чтобы стать учителем в казахской школе. Надо признать, КазПИ (пединститут) в сфере филологии, например, ничем не уступал КазГУ, но вряд ли это можно было сказать о физике, биологии, химии и прочих, все-таки готовить школьного учителя и готовить ученого – это разные вещи (с педагогическим образованием можно было работать в науке, но все-таки). Ну а чтобы стать инженером, врачом, юристом, философом, экономистом и т. д., выпускник казахской школы должен был сдать в вуз экзамены на русском языке (единственная уступка: выпускники национальных школ на экзамене по русском языку писали не сочинение, а диктант). Соответственно, терминологии и учебников, специальной литературы на казахском языке не было, да и казахскоязычные специалисты как профессионалы формировались на русском языке. Конечно, читатель может сказать: сколько можно жаловаться, за 27 лет независимости можно было подготовить и прочее. Не буду спорить и наконец перейду к основной теме статьи – как формировались национальная терминология, учебники, корпус специалистов в сфере философии.

«Зира, ты думаешь, мы так прекрасно владеем казахским? Ни казахского, ни русского толком не знаем!»

Как-то весной 1992 года на заседании кафедры объявили: летом будут приняты студенты на казахское отделение, соответственно, с осени нужно будет вести занятия на казахском языке. Часть преподавателей дипломатично молчала, часть выступила с бурной поддержкой: педнагрузка = зарплата. Я, аспирантка, выступила против (если протокол заседания составлялся, его, наверное, можно найти), точнее, заявила, что интенсивная подготовка к открытию отделения должна вестись минимум несколько лет. Кто будет вести занятия, по каким учебникам, где взять тексты классиков философии и научную литературу на казахском языке? Без всего этого образование будет профанацией, наши студенты останутся невеждами, мы не имеем права так ломать судьбы.

Я тогда все пыталась уговорить аспиранток, писавших диссертации на казахском языке (такое уже было, но университет они окончили на русском, круг тем был очень ограничен, в основном, трактат «Три истины» реабилитированного к тому моменту Шакарима), заняться философией языка в духе Гумбольдта и Витгенштейна. В моем архиве, например, есть текст выступления в 1991 году в философской школе молодых ученых «Язык и реконструкция традиционного мировоззрения»:

...Уже в середине ХIX века В. фон Гумбольдт показал, как в языке (в звуке, значении слова, способах словообразования, грамматике) раскрываются национальные особенности, характер народа. «И при наименовании слово не есть представитель самого предмета, поражающего чувства, но выражение нашего взгляда на предмет в тот момент, в какой изобретается слово». Л. Витгенштейном язык осознается как та призма, через которую мы обречены видеть мир. Наш разум «околдован» нашим языком, а «философия есть битва» против этого околдования. «Мы думаем, что снова и снова идем вслед за природой, а идем лишь вслед за той формой, через которую мы ее наблюдаем. Мы в плену у образа. А наружу мы не можем выйти, потому что он лежит в нашем языке…».  Для Л. Витгенштейна повседневные формы нашего языка – это формы представления, это наше мировоззрение. «Философские исследования» Л. Витгенштейна породили целый поток англоязычной литературы, анализирующей простые и привычные употребления живого языка с целью выявить заложенную в них логику традиционного мышления, стереотипы мировоззрения. Использование развитого западными учеными аппарата исследования языка было бы весьма плодотворным в нашей ситуации, придало бы новый импульс исследованию духовного наследия казахского народа. К сожалению, казахский язык сейчас не является теми «оковами разума», против которых философии нужно вести битву. Парадоксальность ситуации (быть может идеальной для культурологии, когда ученый должен находиться и в определенной культуре, и вне ее, дистанцироваться от объекта исследования) в том, что в сознании современного поколения казахских философов существует резкое разграничение между понятиями казахского языка, усвоенными с детства, и формами европейского мышления, привитыми позднее. Это расщепление сознания, порожденное существовавшим пренебрежением к духовному наследию народа, не является само по себе положительным. Но будучи осознанным, представляет необыкновенно благоприятные возможности для философского анализа форм казахского языка с целью выявить заложенные в нем мировоззренческие структуры, логику традиционного мышления. Наиболее актуальным является фиксация и изучение исчезающих языковых форм повседневной речи старшего поколения. Ведь если говорящий руководствуется нормами другой культуры, его формально правильная казахская речь является лишь калькой с другого языка. Она утрачивает не только аромат, но и дух народной культуры. Цель данной статьи – привлечь внимание гуманитариев к этой перспективной области исследования...

(Прошу прощения за пространную цитату, но статьи нет в Сети).

Я пыталась привлечь внимание, потому что понимала, сама исследовать не смогу, все-таки 20 лет образования на русском языке, нахождения в русскоязычной среде и бытовой казахский, да и горела я другой темой. Но однокурсницы-аспирантки почему-то отнекивались от перспективного направления, а одна в конце концов сказала: «Зира, ты думаешь, мы так прекрасно владеем казахским? Ни казахского, ни русского толком не знаем!». Далека от того, чтобы экстраполировать эту ситуацию на все специальности, позже встречала ровесниц, прекрасно владеющих казахским языком и в то же время профессионально знающих восточные и европейские языки, но на нашей кафедре ситуация была такой, как я описываю.

«Аполитично рассуждаешь... Если партия прикажет, я сам готов с осени преподавать на казахском».

Итак, аспирантка выступила против приема студентов на казахское отделение. Парторг нашей кафедры (Компартия уже была распущена, но по старой памяти руководителей ее ячеек еще побаивались) сказал: «Аполитично рассуждаешь... Если партия прикажет, я сам готов с осени преподавать на казахском». Этот рыжеватый мужчина с лысиной, любивший сидеть на всех мероприятиях под одним из многочисленных портретов Ленина, воспроизводя позу вождя с этого портрета, был весьма слабым профессионалом. На факультете преподавали такие «зубры», да и алматинская школа диалектической логики была одной из сильнейших в Союзе, а этот человек, видимо, сделал карьеру по партийной линии (а может, и по линии үш әріп, не знаю). Молодежь втихомолку смеялась над его манерой держать во внутреннем кармане пиджака листочки с именами зарубежных авторов и совершенно ни к месту доставать их во время спичей и старательно, по складам озвучивать эти имена, приписывая им свои мысли. Он ни слова не знал по-казахски и только мечтал отбыть на историческую родину. А покуда продолжал работать, потому что сын должен был окончить мединститут (тогда диплом Алматинского мединститута котировался), затем бесплатную интернатуру, жена парторга получила в Акмоле служебную квартиру и должна была проработать, чтобы приватизировать ее. Бесплатные плюшки от Казахстана сыпались на семью, и парторг вздыхал, мечтая наконец эмигрировать, а покуда терпел и был готов преподавать философию на языке, которого абсолютно не знал.

«Сенген қойым сен болсаң... жетіскен екенбіз», – приблизительно так подумала я, но промолчала. Летом приняли студентов на казахское отделение. Но кто будет преподавать им? – вопрос оставался открытым.

К началу 90-х в наших вузах была целая прослойка технических сотрудниц, которые первую половину трудовой жизни в основном были домохозяйками.

Отец – выпускник преимущественно мужского, математического факультета КазГУ – как-то с юмором рассказывал, что в их студенческие годы ЖенПИ (Казахский женский педагогический институт) был своего рода Институтом благородных девиц. Студенты, желавшие жениться, собирались у ЖенПИ, высматривали себе невест. Большинство выпускниц вуза честно работали на ниве просвещения, но некоторые, кому «повезло» выйти замуж за расторопного парня, делающего карьеру в партии, «по профсоюзной линии», на административно-хозяйственной работе, в науке или культуре, становились домохозяйками. А иногда даже имели бесплатных домработниц – девушек-родственниц, которые работали по хозяйству в обмен на проживание в хозяйской квартире, еду и обещание в будущем пристроить в вуз или замуж.

В советское время труд был обязанностью каждого человека, а в уголовном кодексе была статья за тунеядство – «длительное проживание совершеннолетнего трудоспособного лица на нетрудовые доходы с уклонением от общественно полезного труда». Десятки тысяч людей, в том числе и диссидентов, творческих людей, людей, формально где-то работавших и скрытно занимавшихся частным предпринимательством, сослали, а некоторых даже посадили в тюрьму по этой статье. Не работать разрешалось лишь женщинам с детьми.

Но домохозяйки-жены удачливых карьеристов чаще всего работали или числились на работе. Мужья «договаривались с друзьями» и пристраивали жен на какой-нибудь непыльной и несложной работе. Часто со сравнительно небольшой зарплатой. Иногда женщина могла ходить на работу, отсиживать какие-то часы, а иногда лишь числиться, быть оформленной. В таком случае зарплату за нее получал кто-то другой, женщине «шел» трудовой стаж, а значит в будущем она могла получать полноценную «трудовую пенсию». С возрастом, когда дети подрастали, женщине дома становилось скучно (или, возможно, муж уже не так ревновал), и она могла действительно выйти на работу в том месте, где долгие годы числилась.

Казахская тематика в основном ограничивалась философскими воззрениями Чокана, Ыбрая и Абая, строго в русле марксизма, и среди философов в советское время не котировалась.

В вузах такие женщины обычно занимали места технических работников: лаборантов кафедр, методистов деканата. По сути они выполняли функции секретаря и машинистки-наборщицы. В каком объеме, это другой вопрос. Если преподавателям повезло, то на кафедре была честно работающая лаборантка – сердце и мотор, менеджер, всеобщая жилетка и помогайка, которая накормит и напоит чаем, утрясет отношения с шефом и коллегами, научит неопытного аспиранта, как оформить его документы, а то и сама их напечатает (встречались в аспирантской жизни такие, низкий поклон и благодарность им). Если нет, то преподаватели помладше и аспиранты фактически «тянули» ее работу, а зарплату получал...

Короче говоря, к началу 90-х в наших вузах была целая прослойка технических сотрудниц – чаще всего выпускниц педагогических вузов, среднего или пожилого возраста, которые первую половину трудовой жизни в основном были домохозяйками. И когда встал вопрос о том, кто будет вести занятия для вновь созданного казахского отделения, на нашем факультете многие такие лаборанты и методисты пошли в преподаватели. А что? Диплом о высшем образовании есть (пусть обладательница никогда не вела литературу, химию или физику даже в школе), казахский язык есть (даже если он деградировал до бытового уровня), за годы на кафедре кое-какая специальная терминология освоена.

Конечно, были и знающие казахский язык преподаватели с философским дипломом и даже закончившие московские вузы, специализировавшиеся всю жизнь именно на казахской философии. Но, как бы это сказать... казахская тематика (которая в основном ограничивалась философскими воззрениями Чокана, Ыбрая и Абая, строго в русле марксизма) среди философов в советское время не котировалась. Престижно и перспективно было заниматься немецкими философами, ну и собственно марксизмом-ленинизмом. Редкие энтузиасты, такие как Агын Хайруллович Касымжанов, открывший в университете центр Аль-Фараби, занимались казахской тематикой по призванию (Аль-Фараби в советское время конечно «казахом» не считался ☺). А чаще всего диссертации на казахскую тему писали слабые преподаватели, которым Гегель или Хайдеггер были не по зубам.

Правильная, казалось бы, национальная политика была казахам «не в корм». Наверное потому, что в 1960-е высшее образование, непопулярное до этого, превратилось в своего рода бизнес.

Кстати, московский диплом не был гарантом профессионализма, потому что в Москву казахи поступали не только «своим ходом», по общему конкурсу, но и по национальной квоте. По квоте студентов отбирали в республике чаще келейно, и попадали  туда «по блату». Таких специалистов называли «нацменами», «нацкадрами», выпускали из центральных вузов, невзирая на уровень знаний, а карьеру они делали потом хорошую. Благими намерениями, как говорят, дорога в ад вымощена. Правильная, казалось бы, национальная политика была казахам «не в корм». Наверное потому, что в 1960-е высшее образование, непопулярное до этого, превратилось в своего рода бизнес. Зарплаты у «остепененных» ученых были значительно выше средних по стране, и в науку пришли, захватили в ней власть те, кто видел в ней источник не знания, а кое-чего другого. В статье «Культура кочевников  и современный менталитет казахов», опубликованной в 1999 году, я объясняла, откуда у наших начальников от науки отношение к подчиненным как к батракам или келін. Теперь, почти через 20 лет, внесу поправку. Традиционного менталитета давно и духу нет, а восприятие адмресурса в любой сфере как главного ключа к обогащению достигло крайних форм.

Итак, осенью 1992 года факультет впервые в истории принялся обучать на казахском языке. Преподавали на казахском отделении за немногими исключениями «знатоки бытового казахского языка» – самые слабые преподаватели, вчерашние лаборантки и т. д. Преподавали большей частью на русском, потому что разработать или хотя бы перевести на казахский учебники и курсы лекций не могли. А учебников не было. Точнее, был один – советский еще учебник марксистско-ленинской философии для первого курса педвузов (маркизм-ленинизм проходили в обязательном порядке студенты всех специальностей). Новые учебники создавались весьма оригинально: преподавательница могла на уроке разорвать на отдельные блоки учебник на русском языке и раздать студентам-первокурсникам. Если хочешь получить зачет – переведешь. Потом эти студенческие «переводы» собирались и издавались. Других-то не было. И вот уже такой преподаватель оказывался автором учебников и методических пособий.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, многие из них 15–25 лет после окончания педвуза работали (или числились) лаборантами, а потом в одночасье стали преподавать на казахском.

А амбиции росли, и эти преподавательницы защищали кандидатские, а некоторые и докторские. Почему бы нет? Муж карьеру сделал, все схвачено, деньги, если надо подмазать, есть. Квалифицированные рецензенты диссертацию на казахском читать и критиковать не могли или не хотели, кому нужны лишние проблемы. Столица передислоцируется – муж переезжает в Акмолу? Некоторые женщины не захотели расставаться с Алматы, но были и «декабристки», вместе с мужьями поехавшие «строить» новую столицу. Женам чиновников нужна работа, а в Астане создаются вузы, нужны кадры. В 2003 году я впервые приехала  на научную конференцию в Астану и прошлась по гуманитарным кафедрам и факультетам ЕНУ им. Гумилева. Одного взгляда на заведующих кафедр и деканов было достаточно, чтобы понять, многие из них 15–25 лет после окончания педвуза работали (или числились) лаборантами, а потом в одночасье стали преподавать на казахском. И кадры они подбирают под стать себе. Конечно, ситуация не была столь герметичной. «Затесались» на кафедры, до сих пор держатся и те, кто получил в свое время хорошее образование, кто-то старается самообразовываться, приходит молодежь, но в целом, в целом... Соборность и общинность. Что наверху, то и внизу, как говорят даосы.

Эпос как предчувствие культурной революции
читайте далее

Думаю, ситуация обстояла приблизительно так во всех сферах образования, в которых в советское время казахский язык не присутствовал: инженерно-технической, медицинской, юридической, экономической, а также в формировавшихся практически с нуля политологии, социологии, психологии. Не удивительно, что и сейчас канцелярские тексты на государственном маловразумительны. Ведь в госаппарате работают выпускники той самой системы образования. Пожалуй, ситуация обстоит даже хуже, чем четверть века назад, креолизация языка нарастает (эту тему подробно анализирует в своих статьях Земфира Ержан). Кстати, в тот период переводчиками официальных текстов зачастую были энтузиасты и патриоты, так что может стоит обратиться к опыту тех лет. Например, мой муж, писатель Таласбек Асемкулов как-то сказал: «В автобусе прочитал Правила пользования общественным транспортом, такой классный перевод – все четко и читается как поэма. Оказалось, что переводил Наби. Я сразу это понял, и он подтвердил». Наби (фамилии, к сожалению не помню) – поэт, работавший при Заманбеке Нуркадилове в городском маслихате. Сам Таласбек тоже подрабатывал переводчиком в маслихате, в частном банке и в других организациях. Его переводы – четкие, логичные, с прекрасным казахским языком – могли бы использоваться в образовании.

Эта статья о том, как вредны поспешные политические решения в сферах, лежащих вне политики. И о том, что происходит, когда личные амбиции и интересы оказываются важнее общенациональных.

Хочу быть правильно понятой. Статья не о том, как все прекрасно было в советском образовании. В тогдашней гуманитарной науке было много начетничества, даже мы пользовались учебниками, написанными еще сталинскими академиками с трехклассным образованием. И у нас  встречались откровенно слабые преподаватели, сами не знавшие своего предмета. И статья не о том, что казахский язык фатально не способен к развитию, к полноценному функционированию в качестве государственного языка. Я в свое время не раз полемизировала на эту тему с разного рода шовинистами.

Так о чем эта статья? О том, как вредны поспешные политические решения в сферах, лежащих вне политики. И о том, что происходит, когда личные амбиции и интересы оказываются важнее общенациональных.

За 25 лет мы прошли определенный путь, и проект «Новое гуманитарное знание: 100 новых учебников на казахском языке» тому свидетельством. Удачи молодым в работе над этим проектом, и чтобы никто не стоял у них над душой, поторапливая, требуя издания книг к датам и событиям. Культура, наука, язык нуждаются в государственной поддержке, но они не создаются в спешке.


Читайте также
Вокзала-базара больше нет
Мне было больно смотреть, как автовокзал «Саяхат» превратился в очередную толкучку, где то
898 0 0
Всегда полезно собирать бычки, а легкие лечить, пожалуй, поздно…
А что если попробовать не бороться за чистоту, а… просто соблюдать ее, подавая пример друг
403 0 0
Как сделать из слона муху
Психолог Анна Каримова учит казахстанцев искусству радикального прощения
765 0 0