Пачка на прокачку

Опубликовано: 13 Января 2021 Автор: Елена РЫШКИНА | Актобе
Пачка на прокачку
facebook.com/malika.tokkozhina
просмотров 5451

Балерина Малика Токкожина танцевала на подмостках лучших алматинских и московских театров. Сегодня 27-летняя уроженка Актобе – солистка балета в Польше.

В Польше введен карантин, и последний месяц краковская опера проводит только онлайн-трансляции балетных спектаклей. Так что сейчас у артистов небольшие зимние каникулы.

– Никто из артистов балета не любит давать интервью, – улыбается Малика Токкожина, когда мы начинаем разговор по видеосвязи. – Нам легче передавать свои эмоции через язык тела, в танце. Мне и в школе отвечать у доски всегда было тяжело.

– Малика, как вы отдыхаете? На диване или в отпуске балеринам все равно каждый день надо растягиваться?

– Никаких физических нагрузок, полный релакс. Если отпуск полтора месяца, то за неделю до выхода на работу начинаю заниматься. С каждым годом все тяжелее и тяжелее входить в форму после перерыва. На диетах никогда не сидела, потому что я не склонна к полноте. Наши девочки говорят: «Ты такая счастливая: можешь позволить себе все, что хочешь!». Только когда я приезжаю в Казахстан, немного поправляюсь. Здесь я бесбармак не готовлю, как-то попробовала пожарить бауырсаки, но ничего не получилось. В свободное время мне нравится делать диадемы, причем каждая ассоциируется с определенной ролью, которую я станцевала. Наши девчонки для выступлений покупают диадемы, а я сама плету. Ну а в рабочем режиме день начинается с «классики», это святое.

– Что такое «классика»?

– Это когда встаешь у хореографического станка и приводишь все тело в порядок. Небольшой разогрев, растяжка, а дальше – репетиции. В театре восьмичасовой рабочий день: с 10 утра до обеда и второй заход – с шести вечера до 22.00.

– Однако поздно у вас заканчивается рабочий день…

– И не говорите... Пока доедешь до дома, поужинаешь, еще хочется какой-нибудь фильм посмотреть, но уже время спать. За несколько часов сна тело элементарно не успевает восстановиться от физических нагрузок. Мы давно просим поменять рабочий график, но пока все по-прежнему. Хотя если вспомнить, как в Москве я танцевала с утра до вечера, без перерывов, то здесь легче.

– Вы часто бываете на родине?

– Каждое лето, только в этом году помешала пандемия. Когда приезжаю в Актобе, кажется, что он как будто все меньше и меньше. Мне там тесно и тяжело дышать.

32.jpg

– В Актобе вы впервые встали на пуанты?

– Да, мой первый танцевальный кружок назывался «Галатея». Мама отдала меня туда в восемь лет. Если честно, я не горела желанием танцевать. Просто перед школой появилось много свободного времени и нужно было чем-то меня занять. В группе я оказалась ниже всех ростом. Но все движения запоминала быстро. Через два года директор танцевальной школы собралась везти меня и других девочек в алматинское хореографическое училище имени Селезнева. Мама спрашивала, хочу ли там учиться. Я говорила, что не хочу уезжать из Актобе. Совсем маленькая была, десять лет. Но родители уже за меня решили. Я прошла все три тура. Правда, у меня выявили сколиоз, но в училище взяли. Помню, как на линейке впервые увидела педагога по классическому танцу: пожилая женщина маленького роста, на вид очень строгая.

– Как такая маленькая девочка переживала разрыв с родным домом?

– Сейчас вспоминаю, и слезы наворачиваются… Уже шли занятия. Мама постучалась в зал во время урока. Я знала, что она скоро уедет, но как-то этого не осознавала. Я начала плакать, и мама быстро ушла, чтобы тоже не заплакать. Мама, кстати, была беременной. Захожу обратно вся заплаканная, сажусь на коврик продолжать растяжку, педагог мне стопы мнет и успокаивает: «Не плачь, все будет хорошо, все хорошо». Нас в комнате было шесть девочек. Как начнем вспоминать дом, семью, так все вместе ревем. Приезжаю на каникулы домой – слезы лью, уезжаю – тоже. На третий год уже свыклась. Училась справляться с бытовыми вещами. Как-то испачкала джинсы, а стирать не умею. Девочка на год старше меня учила. Стиральных машин у нас не было – все вручную. На руках были ссадины после стирки.

Тогда еще не было сотовых телефонов. Мама купила мне карточку для звонков в автомате, если что-то случится. Но чаще она сама звонила в интернат. Кричат на весь этаж: «Мама Токкожиной!» – и ты бежишь, счастливая, к телефонной трубке. Общались редко, все-таки связь иногородняя, дорогая. Однажды я заболела, меня положили в так называемый изолятор – палату возле медпункта. У нас при малейшей простуде заболевших сразу ограждали от других детей. Я там лежала с температурой одна, и мне было страшно. Позвонила маме, поплакалась ей. Она так сильно распереживалась за меня, что после этого я старалась больше ее не расстраивать своими разговорами о болезнях.

Здание училища было старое. Помню длинный-длинный коридор, стены облупленные, и свет мигает, как в психбольницах. Я боялась ночью ходить в туалет, он был в самом конце коридора. И еще пугали, что интернат построен на кладбище, а по этажам бродит призрак основателя училища Александра Селезнева!

4.jpg

– В прошлом году разгорелся скандал в балетной школе при Венской опере, где над детьми издевались и изнуряли тренировками. Были рассказы о муштре, растяжках до адских болей, жестком соперничестве между учениками. Вы тоже через все это прошли?

– Профессиональное балетное училище не берет детей без определенных физиологических данных. Ребенок же будет мучиться, идти против своей природы. У меня уже была хорошая база, которую мне дали в Актобе. Я уверенно сидела на шпагате. В детстве мы ведь работаем не для себя, а ради похвалы педагога. Если меня хвалили, то весь день порхала. Пройти тяжелый танец – для этого нужно иметь характер. Учитель никогда не позволяла остановиться посреди выступления. Говорила: «Даже если умираешь, танцуй до конца». Занимались с утра до пяти вечера. Не могу сказать, что меня «ломали». Мы сами жили танцами и говорили с девочками только о балете. Зависти между нами не было, а если и была, то я этого не понимала.

Смешно, что в третьем классе за лето я вытянулась на десять сантиметров. Прихожу на урок историко-бытового танца, а я выше всех мальчиков. И почему-то мне казалось, что я некрасивая. Ну, каким-то девочкам мальчишки оказывали знаки внимания, а мне нет. Значит, со мной что-то не так. У многих девчонок есть такие комплексы. Сейчас, конечно, о своей внешности я так не думаю.

VR-очки для театрала: «Астана Балет» ломает четвертую стену
читайте далее

– В балетной школе у вас вообще было детство?

– А что вы понимаете под словом «детство»? Играть в куклы? Были изнуряющие репетиции, но мы так же, как и другие дети, выходили на улицу и веселились, играли в классики, резиночки, прыгали на скакалке. В интернате с девочками строили какие-то домики. Сейчас детей перегружают различными кружками после школы. Вот у них нет детства.

– Могу предположить, что в театре вы начали с кордебалета.

– Верно. Я потихоньку работала на последних курсах учебы. Каждая балерина должна пройти школу кордебалета, как через огонь, воду и медные трубы. Кордебалет – душа балета. Если у одного человека не получаются какие-то танцевальные движения, на репетиции будут «тащить» весь состав. Все звенья одной цепочки. Стоять в одной линии не так-то просто.

балет2.jpeg

– Когда стояли в общей линии, мечтали о сольных ролях?

– Я параллельно репетировала сольные партии. Есть балерины, которые всю жизнь танцуют в кордебалете. Кому-то из танцоров дают шанс вырваться, но если не потянул главные роли, снова возвращают в кордебалет. Год я потанцевала в Алматы, а потом захотелось в Москву. Сама позвонила, мне назначили дату просмотра. После просмотра сказали, что меня принимают. Так я начала работать в «Имперском русском балете».

– Переход был тяжелый?

– Я чувствовала в себе академию, потому что в училище им. Селезнева у нас была смешанная петербургская и московская школы. Не секрет, что русский балет – самый лучший. Но казахстанский балет тоже поднялся на достойный уровень. Сам факт того, что у нас уже есть две балетные школы, в Алматы и Нур-Султане, о чем-то говорит… Особенно сильны казахстанские мальчишки-танцоры, их знают на международном уровне.

балет11.jpg

В «Имперском русском балете» мне дали репетировать сольную роль феи Крошки в спектакле «Спящая красавица». Через два с половиной года я перешла в театр «Русский национальный балет». Выездная труппа, мы все время гастролировали, и я мечтала о жизни в Европе. На гастролях в Америке поняла, что это не моя страна: все какое-то наигранное, ненастоящее. У американских балерин безупречная техника, вращаются, как юла, но не хватает изящества. Я рассылала резюме по заграничным театрам, но пропускала из-за гастролей все просмотры. Удалось выкроить свободный денек и слетать на отбор в Краков. Через месяц ответили, что берут в солистки.

– Сразу – в солистки балета?

– Да. В Москве у меня были и второстепенные роли, и главные, а в краковской опере пошли сольные партии в постановках «Щелкунчик», «Сон в летнюю ночь». Я так волновалась перед первыми выступлениями: коленки дрожали, ноги не слушались. В Москве балет классический, а в Европе танцы более современные, классика смешана с контемпорари. Мне было тяжеловато перестроиться. Я чувствовала себя немного зажатой. Потребовалось время, чтобы внутренне освободиться.

– Не было чувства, как говорят: свой среди чужих и чужой среди своих?

– Наверное, ходили такие разговоры, что какая-то приехала из Казахстана, а ее поставили солисткой. Первое время мне было некомфортно из-за языкового барьера. Я ни с кем не общалась, кроме моего молодого человека, мы вместе переехали (а познакомились с ним в московской труппе, он – артист балета из Беларуси). Я уже даже чемодан начала собирать обратно в Москву. Но заставила себя остаться.

135514188_3767792879931529_2223603919575149097_o.jpg

– Выучили польский язык?

– Первое время я вообще ничего не понимала, а через полгода начала разбирать фразы, сейчас уже читаю. С репетитором я не занималась. Слушала аудиоуроки в гримерке. Польский язык похож на русский, его несложно освоить. И заметила, что польские артисты любят жаловаться: на постановки, нагрузку. Я не привыкла ныть. Нас учили, что в балете нет места жалости.

– В фильме «Черный лебедь» балерина каждый раз перед репетицией проделывает ритуал: бинтует пальцы на ногах.

– Забинтованные пальцы – это точно, потому что лучше заранее перебинтовать, чтобы потом не мучиться с мозолями. Особенно тяжело на новых пуантах: это как новые туфли, сначала нужно их разносить. Ты все время учишься этому искусству. Учитель нам говорил: «Пуанты – ваша вторая кожа». В мягких балетных туфлях танцевать удобнее, потому что держишь вес хотя бы на полупальцах, а не на кончиках. Вот поэтому у балерины не должно быть лишних килограммов – она просто свернет себе ноги.

У каждой балерины есть падения. Я падала не раз. В пуанте что-то порвалось, пол скользкий, ногу не так поставила, и все – «ушла». Главное, быстро встать и танцевать дальше. Как-то во время выступления разорвалась тесемка на пуантах, и с этой размотанной ленточкой мне пришлось танцевать всю партию. В перерыве за кулисами мне ее пришили.

– Вам случайно не подкидывали в пуанты стекла?

– Я наслышана о том, что конкуренты могут подложить стекло, разрезать костюм. Но, к счастью, я с таким не сталкивалась. Такая жесткая конкуренция больше характерна для старой школы балета. Максимум, у нас могут обсудить коллег втихушку в гримерке. Мне кажется, пакости другим делают неуверенные в себе люди, или вот так идут против несправедливости. В балете часто бывает, что кого-то незаслуженно ставят на главную роль. Или есть любимчики, некоторых хотят вытащить из кордебалета. В каждом коллективе есть девочка со связями, и она точно будет в солистках.

балет7.jpg

– Прима-балерина Большого театра Марина Александрова сказала в одном из интервью: «Балет – очень больно». Вы с этим согласны?

Как ГАТОБ пережил пандемию и чем удивит публику
читайте далее

– Для артистов балета это привычно – то там, то тут связки порвались. У меня со школы проблемы с ахилловым сухожилием. Как только сильная нагрузка – оно сразу начинает болеть и опухать. У каждого артиста что-то да болит. После репетиции ноги гудят от нагрузки. Я привыкла к какой-то вечной, ноющей боли. Карьера у балерины заканчивается рано. Лет в 40 артистка балета прыгает не так легко, как в 20 лет. У нас многие работают, пока позволяет здоровье. И девочки из декрета быстро выходят. Танцевать надо так, чтобы зрителям было не в тягость смотреть на тебя, чтобы они не боялись, что балерина рассыплется на сцене.

– А какой спектакль самый тяжелый по технике?

– Все танцевальные партии, где много вращений. Для меня этот элемент всегда связан с риском. А вот прыжки люблю.

– Малика, что значит быть прима-балериной?

– Прима – это балерина, которая станцевала все главные партии, какие только есть в балете. Мне нравится смотреть на Ульяну Лопаткину, бывшую приму Мариинского театра. У нее нет особенных природных данных для балета, а наоборот: высокий рост, крупные стопы и кисти. Сколько она вложила труда, чтобы блистать в танце!

Все говорят, что мне больше подходит лирический образ. Но я люблю также примерять что-то дерзкое, эмоциональное. Хочу станцевать Кармен. Раньше я была слишком юной для такой партии, а сейчас готова.

Последние новости Казахстана и мира читайте на нашем Telegram-канале

Читайте также
Момент и море
«Увидев тюленя, запутавшегося в сетях, я не спала несколько дней». Как казахстанка спасает
3854 0 0
Чудотворцы по приказу
Записки доцента на «удаленке». Часть пятая.
7587 0 0
Наказанный Небом шаман Жарқанат-Летучая Мышь
У мира – мушель: металлическая мышь не стала забираться на голову верблюду, она оказалась
7427 0 0
Она никогда не...
Малика Атей: для уятменов секс – это не любовь, а унижение.
8805 0 0